Жанр: Боевики » Марина Воронина » У смерти женское лицо (страница 25)


Глава 9

Заходящее солнце простреливало кабинет навылет, как вражеский снайпер. Косые закатные лучи, проходя между планками жалюзи, разлиновали стены и пол черно-красными полосами. Насыщенный табачным дымом воздух тоже был черно-красным, полосатым, и это было, черт возьми, красиво и как-то не по-российски цивилизованно. Раньше такое можно было увидеть разве что в каком-нибудь импортном кино про частных детективов в широкополых шляпах и их грудастых девок в облегающих платьях. Но то было раньше, а теперь косо светившее в кабинет сквозь щели в импортных жалюзи солнце было московским, и кабинет располагался в центре Москвы, и люди в кабинете сидели самые что ни на есть русские, но все равно черно-красные полосы на стене смотрелись красиво.

Вот только оценить эту красоту по достоинству было некому.

— Ох, дерьмо, — вздохнул Голова, прикуривая очередную сигарету и морщась от ее вкуса. — Ну, дерьмо. Вот так дерьмо.

— Ну, что ты заладил? — брюзгливо проворчал его собеседник. — Других слов, что ли, не знаешь?

— А зачем мне другие слова? — вяло удивился Голова. — Я релаксирую и для разнообразия называю вещи своими именами. Товар наш — дерьмо, и те, кто его вез — дерьмо, а уж те, кто их порешил, — и вовсе дерьмо. И сигареты твои — дерьмо, между прочим.

— Сколько платишь, такие и покупаю, — откликнулся собеседник. — А не нравится, кури свои.

— Жлоб ты, дорогой товарищ мент, — все так же лениво сказал Голова. — Царь Кащей. Это тебе, что ли, я мало плачу? Так вот, ты тоже дерьмо после этого. Так же, впрочем, как и я. Налей-ка.

— Во-первых, я тебе не мент, — сказал собеседник Головы, дотягиваясь до полупустой литровой бутылки и наполняя рюмки. — А во-вторых, цивилизованные люди во время деловых разговоров не пьют. По крайней мере, в таких количествах.

— С эпитетом «дерьмо», заметь, ты не споришь, — сказал Голова, беря рюмку.

— А я не гордый, — послышалось в ответ. — Только ментом не величай, потому как я в другой конторе работаю, и ты это отлично знаешь.

— Знаю, знаю... Ну, ты как там, готов? Тогда давай... за все хорошее.

— Хорошего мало.

— Вот за то, что осталось, давай и выпьем, — сказал Голова.

Они выпили. Голова не стал закусывать вообще, а его собеседник поднес к носу кусочек шоколада, понюхал и положил на место.

— Кстати, — сказал он слегка перехваченным голосом, — о том, что осталось. Сколько еще у тебя этой дряни на складах?

— Семечки, — отозвался Голова, затягиваясь сигаретой. — Тонны полторы. А почему тебя это вдруг заинтересовало?

Через его лицо, как полумаска, протянулась темная полоса густой тени, и оттуда, из этой полосы мрака, на собеседника неожиданно остро и недобро сверкнули два оранжево-красных огонька. Тот невольно вздрогнул, но сразу взял себя в руки: конечно же, это было отражение закатного луча, а не то, что ему почудилось спьяну.

— Мой шеф явно что-то затевает, — ответил он. — Я никак не могу узнать, что именно, но все признаки налицо.

— Какие признаки?

Голос звучал остро, совсем трезво, и от него по коже бежал холодок. «Куда до нас этим самым цивилизованным людям, — с легкой тоской подумал стукач. — Стакан водяры, и хоть бы хны, семерых трезвых за пояс заткнет».

— Тихий он стал, — ответил он, — спокойный. Ласковый даже. Со всеми за ручку, по имени-отчеству... Про здоровье спрашивает. Раз начал про здоровье спрашивать — это верняк. Какую-то подляну он затевает. Страшно мне, Голова...

— Страшно ему... Дитя малое, мать твою, — по-прежнему лениво сказал Голова. — Мне не страхи твои нужны, а информация. Может, последний груз — его работа? Ну, что ты молчишь? За что я тебе плачу, а?

— А кто тут платит? — деланно изумился стукач. — Ты что, совсем обнищал, поллитрами с людьми рассчитываться начал?

— Ты не шути, — предупредил Голова, — так ведь и дошутиться можно. Ты, насколько я знаю, один раз уже дошутился. Сто раз тебе, дураку, говорили... Ну, это ладно. Бабки — вот. — Он помахал в воздухе неизвестно откуда взявшимся веером банкнот. — За что я их должен тебе отдать?

— Твой груз уделал не мой шеф, — заговорил стукач. — Это вообще не наши. То, что осталось после взрыва и пожара, конечно же, попало к нам. Расследование проводил... в общем, один сопляк, он у нас недавно. Молодой, землю роет... Ну, ты знаешь эту сучью породу. Раньше служил в уголовке.

— О, — с преувеличенным уважением сказал Голова, — это спец. Как это его к вам занесло? По инвалидности, что ли?

— Не знаю, — огрызнулся стукач, — и знать не хочу. Ты слушать будешь?

— Икскьюз ми, — сказал Голова. — Сорри, ай эм хэви дранк. Поливай дальше.

— Кончай придуриваться, — сказал стукач. — Весело тебе? Сейчас вообще обхохочешься. Только деньги вперед.

— На, — сказал Голова, перебрасывая ему разлетевшиеся веером купюры. — За хорошую шутку ничего не жалко. Ну, и что же накопал этот твой инвалид?

— Погоди, — собирая деньги и пряча их в карман, сказал стукач. — Ты выпить не хочешь?

— Не хочу, — сказал Голова. — Точнее, хочу, но не сейчас. Кончай темнить, как цыганка на вокзале. Говори.

— Как хочешь, — сказал стукач, пожав плечами. Он плеснул себе из бутылки и залпом проглотил содержимое рюмки. — Так вот, — нюхая шоколад, заговорил он, — тебя натянули аптекари.

— Кто?!

— Ты что, глухой? Ап-те-ка-ри. Пара аптек закрылась после того, как их накрыли на торговле твоим товаром, остальные добровольно пошли на ревизию, и кое-кто выявил то же

самое у себя. Ну, денежки, естественно, уже тю-тю, с этим они давно смирились, но тут у них взыграла совесть, профессиональная гордость и прочее дерьмо. В общем скинулись они и пошли к тамошней братве: вы, мол, наша «крыша», так не пора ли начать отрабатывать денежки? Ну, а у братвы расследования — сам знаешь... Так что твои полторы тонны — не такие уж и семечки, как видишь...

— Кто это сделал? — глухим, севшим голосом спросил Голова. — Кто конкретно это сделал?

— Ага, — сказал стукач, — заело? Не знаю я, кто это сделал.

— Узнай, — приказал Голова. — Узнай и сообщи. Чем быстрее, тем лучше.

— Это будет дорого стоить, — сказал стукач, снова наливая себе и Голове. — Риск велик. Боюсь засветиться.

— Ты меня бойся, приятель, — посоветовал Голова. — Я тебе не твой полковник. Без суда и следствия, как говорится.

— Это если успеешь, — сказал его собеседник, и рюмка Головы замерла на полдороге так резко, что часть водки выплеснулась на руку. — Да ты не смотри на меня, как Ленин на буржуазию, — примирительно продолжал стукач. — Просто не надо меня пугать. Знаешь, мне точно так же не улыбается подохнуть от рук твоих отморозков, как и тебе — быть застреленным во время ментовской облавы в твоем клоповнике. Мы с тобой сотрудничаем, а сотрудничество должно быть конструктивным, правда? Давай выпьем за успех нашего общего дела. Этих ребят я тебе, конечно, сдам, не беспокойся. Мне эти ковбои самому не нравятся, уж очень круто берут.

Они выпили, не чокаясь, и Голова снова закурил, молча наблюдая за сложными переплетениями дымных петель и завитков, клубившихся в полосах света. Вскоре солнце ушло за дома на противоположной стороне улицы, и красно-золотые полосы на стенах исчезли, а вместе с ними исчезла и та ничтожная доля очарования, что еще сохранялась в этой прокуренной комнате. Стало откровенно темно. Голова протянул руку и щелкнул выключателем настольной лампы. На столе вспыхнуло ослепительно-яркое пятно света галогенного светильника, заставив обоих на какое-то время зажмуриться. В кабинете было душно, а потерявший прозрачность воздух был грязно-серым от повисших в нем тяжелых слоев табачного дыма. Голова, поморщившись, включил кондиционер и раздавил недокуренную сигарету в переполненной пепельнице. Допивать водку почему-то расхотелось, общество собеседника тяготило. Голова всю жизнь не любил шкур, а этот тип был стопроцентной шкурой. У него даже морда была, как у шкуры, — подлая и хитрая, и Голова никак не мог взять в толк, почему этот чертов полковник вот уже больше полутора лет не может вычислить стукача в собственном отделе. Достаточно только на морду поглядеть... Или у них там все такие? "Ох-хо-хо, — подумал Голова, — ну и денек, ну и новости, хвостом их по голове! Замышляющий подлянку полковник и оборзевшая братва из глубинки. И все, что характерно, на наш редут. А у меня вместо пушек — эта шкура...

Ничего, — решил Голова, с откровенным неудовольствием разглядывая собеседника, — он у меня еще поработает. И неплохо поработает. Поработает на совесть, именно потому, что шкура гнилая, барабанная и за жизнь свою поганую дрожит мелкой дрожью. Мы же с ним накрепко повязаны, я на тот свет — и он вслед..."

Стукач тоже закурил. Курить совсем не хотелось, воздуха в помещении и так практически не осталось, но он все равно закурил: привычный укол жадности, когда Голова взял сигарету из его пачки, заставил его сделать это. Это было мелко, более того — это было смешно, и майор ФСБ Гаврилин полностью отдавал себе в этом отчет, но он знал и другое: себя надо если не уважать, то, как минимум, любить, и жить с собой в мире, а иначе остается разве что застрелиться. Он с отвращением вдыхал теплый дым, с силой выпуская его вверх, и с неудовольствием думал о том, что завтра прямо с утра придется-таки заняться этим дохлым делом, иначе, сколько ни крутись, конец будет один — дырка.

— Я пойду, пожалуй, — сказал он. — Засиделся я у тебя сегодня.

— А водка? — спросил Голова. На губах его заиграла кривая улыбочка, яснее всяких слов говорившая о том, что он прекрасно осведомлен о недостатке своего информатора.

— Сам допьешь, — сказал Гаврилин, сделав над собой усилие и ненавидя себя за то, что ему пришлось это усилие делать. — Будь здоров, Голова.

— И тебе того же, майор, — сказал Голова, не глядя в его сторону.

После того как стукач ушел, тихо прикрыв за собой дверь, Голова выпил еще одну рюмку водки, докурил сигарету и стал звонить кому-то по телефону — как бы то ни было, дела ждать не могли.

* * *

Городок был как городок, таких на бескрайних просторах Среднерусской возвышенности насыпано без конца и края: двенадцать школ, два интерната, молоко— и хлебозавод, винно-водочный, опять же, тепличный комбинат, пять церквей и даже одна синагога, со стен которой не успевали стирать появлявшиеся, словно по волшебству, свастики, два замызганных, хронически недостроенных микрорайона и огромный, серо-буро-коричневый частный сектор, который, стоило ударить первым заморозкам, немедленно окутывался вонючим дымом сжигаемого в печах торфобрикета.



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать