Жанр: Фэнтези » Ольга Ларионова » ДЕЛЛА-УЭЛЛА (страница 42)


Ртуть. Самородная ртуть. Сколько же времени провел этот всевластный мечтатель, пока самым примитивным способом проб и ошибок подобрал бесхитростную, как песня менестреля, мелодию? Ему что, никакой сибилло не сказал, что открытая ртуть – это самоубийство?

– Ты слышишь музыку, которая не снилась ни единому человеку под солнцем Тихри, – жарко шептал Оцмар.

Да уж. И под земным солнышком – тоже.

– Сколько бессонных часов я придумывал все, что сейчас подарю тебе! – не смолкал его завораживающий голос. – Я усыплю твою дорогу голубыми звездами их не видел ни один смертный, они светят только уже умершим в том краю, который оставило солнце…

Ну да, они с этим умельцем Кадьяном наверняка изобрели какой-нибудь радиоактивный состав, светящийся в темноте. Прелестно!

– Я истолку горное стекло, смешаю его с медом и разноцветной росой, чтобы напоить тебя…

Садист. Битое стекло – это как раз то, чего ей не хватало в чашечку чая. Ну что за человек – что ни слово, то ровно половина восторга, а половина жути.

– Я покрою твое тело солнечной золотой пылью, не коснувшись тебя…

А вот этот длинный узкий ларец, напоминающий коробку для большой куклы, давно привлекал ее внимание. Оцмар нагнулся, раскрыл его и очень осторожно поднял со дна что-то живое, трепещущее, разбрызгивающее действительно солнечные блики… Да что же это? Если бы не плескучий непрестанный трепет, то она приняла бы это за махровое полотенце… Как завороженная, она на цыпочках двинулась вперед, к этому шафранному чуду.

– Сбрось свое рабское покрывало, делла-уэлла, чтобы тысячи светлячковых крыльев отдали свою золотую пыльцу твоему несказанно прекрасному, неприкасаемому телу…

Теперь она поняла, что это. Пушистые янтарные мотыльки были приклеены к длинному полотнищу заживо, И бесчисленное множество крошечных крылышек еще трепетало в бессильной попытке избежать медленного и мучительного умирания.

– Протяни хотя бы руки, делла-уэлла, – голос умолял, завораживал, подчинял, – и ты испытаешь дуновение нежности, которой не знала ни одна женщина мира!

Нежности? Она вскинула ресницы и словно впервые увидела неотвратимо приближающееся, чуть запрокинутое лицо. Его ярость, его жадность казались ей недавно безумными. Но сейчас она поняла, что по-настоящему сумасшедшей была эта нежность, безысходная, как смертная мука. Потому что такая нежность способна убить ради того, чтобы не причинить мимолетной боли.

В своей короткой жизни ей то и дело приходилось слушаться, подчиняться, делать что-то по указке и под диктовку – неизбежности школьных лет. Но никогда она еще не находилась в полной и безраздельной власти другого человека, а тем более – безумца. Она вскинула руки, скорее от брезгливости, чем от страха – терпеть не могла насекомых, даже бабочек, – и тут щекочущая, дрожащая поверхность коснулась ее кожи. Она взвизгнула и ринулась в сторону, совершенно перестав ориентироваться во всем этом хаосе мебели, чаш и цветов; комната вдруг стала гораздо меньше – в первую секунду ей снова показалось, что сдвигаются стены, но затем она увидела, что от настоящих неподвижных стен отделились какие-то ломаные полупрозрачные поверхности, и вот они-то и перемещаются, создавая вокруг нее что-то вроде лабиринта, одновременно реального и эфемерного, точно компьютерное построение.

– Сэнни, мой амулет, скорее! – крикнула она, оборачиваясь к тому углу, где стояло парчовое кресло. – Бросай!

– Я отдала… его… Рахихорду… – донесся из полумрака сдавленный голос, и Таира, вглядевшись, с ужасом увидела, что над креслом, в котором полулежала принцесса, медленно поднимаются, изгибаясь, не то змеи, не то кольчатые стебли.

– Держись! – крикнула она и ринулась на помощь, пытаясь обогнуть возникающие то тут, то там призрачные конструкции. Но они теснились на ее пути упрямо, словно по чьему-то расчету, и, чувствуя, что вырваться из их мерцающего хаоса – дело безнадежное, она поступила так, как делала всегда: пошла напролом. Упругие поверхности отбрасывали ее, но она билась всем телом, локтями, коленями, и неумело сооруженное сари слетело на пол, и гневный голос за спиной крикнул: «Довольно!» – и лабиринт растаял, но слепая ярость свободного существа, которое попытались заключить в клетку, не оставила Таиру, когда она в три прыжка преодолела оставшееся расстояние и голыми руками схватилась за то, что реяло над полулежавшей принцессой.

К счастью, это не были змеи – всего лишь золотые веревки. Весь блистающий узор, которым была заткана обивка парчового кресла, волшебным образом ожил и, отделившись от своей основы, теперь легко подымался вверх, колеблясь и сплетаясь в тонкие шелково-золотые жгуты. Один из них уже опутал ноги моны Сэниа, не давая ей подняться с кресла, другой ее опоясал, прижимая руки и туловище к спинке. Остальные нити, завитки и обрывки тесьмы колыхались, словно отыскивая друг друга, возле шеи. Таира рванула их на себя, но порвалось лишь несколько ниточек, а все остальное ускользало с леденящим шелестом…

– От моего Кадьяна не укрылось, что перед тем, как совершить таинство исчезновения, твоя сибилла обязательно делает один шаг, – прозвучал за спиной голос Оцмара. – Теперь она лишена этой возможности и не отнимет тебя от меня…

– Ну, это мы посмотрим, – скрипнула зубами Таира, нашаривая под плащом принцессы неразлучный десинтор. – На боевом?

– Д-да… только… – Мона Сэниа, похоже, задыхалась.

– Куда уж тут только!

Она хорошо стреляла – не раз, когда нужно было влепить какой-нибудь занемогшей зверюге ампулу со снотворным, отец брал ее с собой в

заповедник. Но сейчас привычное оружие было ей не по руке, и топкий жужжащий луч разряда, которым она с остервенением косила парчовые удавки, чуть было не опалил лицо связанной женщине. Наконец все ожившие охвостья, реявшие над креслом, валялись на полу, но с теми, которые уже держали мону Сэниа, было труднее. Таира попыталась подсунуть под тонкие путы ладонь – не проходила. Жечь прямо по телу было невозможно. И угораздило же ее снять свои замшевые лосины, на поясе которых всегда висел охотничий нож! Она в ярости оглянулась, прикидывая, из какой драгоценной вазы получатся осколки поострее, – и почувствовала на своем лице горячечное дыхание.

– Не подходи! – запоздало крикнула она, отскакивая назад.

Он шел прямо на нее, торжественно и медленно, как подходят к награде, которую уже никто не сможет отнять. Дикарская, варварская радость была еще более безумна, чем его жадность, его страсть и его нежность.

– Не подходи!

Он засмеялся, продолжая надвигаться на нее, и в этом смехе уже не было ничего от нормального человека – только удовлетворенное вожделение людоеда.

– Не подходи!!! – А вот и стена под голыми лопатками. – Не подходи, все равно не будет по-твоему!

– Будет! – крикнул он с такой силой, что в ответ зазвенели все серебряные раковины фонтанов. – Будет, делла-уэлла!

Словно сбитая с ног его криком, она сползла на пол, Царапая лопатки по неровностям стены. Теперь отступать было уже некуда. Высокие чешуйчатые сапоги отгораживали от нее весь остальной мир. Ну что, цепляться за его ноги, молить о пощаде?

Мягким движением Оцмар опустился перед ней на колени. Лицо его было теперь так близко, что она могла бы пересчитать трещинки на пересохших губах.

– Это будет, делла-уэлла, – прошептал он, едва шевеля этими помертвелыми от ожидания губами. – Здесь. Сейчас.

И тогда она вскинула десинтор и нажала на спуск.

…Она открыла глаза, когда затихло жужжание десинторного разряда, видно, сели батареи. Оцмар лежал перед нею в неловкой позе, не успев встать с колен. Таира вытянула шею, тревожно оглядывая его, – в полумраке его темно-зеленая одежда казалась черной, и на ней ничего не было заметно. Но вот на полу… Дура несчастная, раньше надо было жмуриться – тогда, может быть, и удалось бы промахнуться!

– Вот… видишь… – прошептал он с трудом, и с каждым его словом крошечный черный фонтанчик выбрызгивался откуда-то из плеча, – все сбылось… по-моему.

Она затрясла головой, хотя совсем не поняла его слов; почему-то больше всего ее сейчас удивляло, что кровь у него почти черпая, а ведь это артериальное кровотечение, перебита плечевая артерия, и каждая минута дорога.

– Помогите! – закричала она. – Кто-нибудь! Помогите!

Раздался протяжный скрип, и из-за спинки парчового кресла поднялась приземистая фигура и не спеша двинулась к ним. Кадьян. Таира вскочила, метнулась ему наперерез, вцепилась в рукав:

– Скорее! Его нужно к анделисам! Они помогают, они воскрешают даже мертвых…

– Нет, – донеслось сзади еле слышно, но твердо. – Здесь. Если… если анделисы… оживят… в другой раз мне… может… и не посчастливится…

Таира оцепенела – только сейчас до нее начал доходить смысл его слов. Так, значит, вот этого он и хотел здесь и сейчас? Кадьян осторожно освободился от ее пальцев, почтительно поклонился, косясь на голубую звезду, и, прихрамывая, направился к своему князю. Поднял его легко, так же неторопливо перенес на кровать. Замер, словно ожидая чего-то, хотя чего тут еще было ждать? Потом с каким-то нечеловеческим бесстрастием произнес:

– Ты умираешь, Полуденный Князь.

Эти слова словно разбудили Оцмара:

– Да. Город этот… сжечь. Он… не нужен. То, что ты принес сюда… по моему приказу, – в Берестяной… колодец… это и будет жерт… – он закашлялся, захлебываясь кровью, – жертвенным даром… солнцу.

Кадьян поклонился и отступил на шаг. Господи, да неужели они все так и дадут ему умереть? Таира на цыпочках приблизилась к высокому ложу, положила руки на закапанное кровью покрывало. Еще более истончившееся за эти несколько минут лицо обернулось к ней:

– Я сейчас сделал тебе… последний подарок, делла-уэлла… я спас тебя от самого… самого страшного горя… в твоей… жизни…

Она ткнулась лицом в покрывало, чтобы вытереть слезы:

– Зачем ты все это подстроил? Зачем, Оцмар? Ведь я могла бы полюбить тебя… – И в этот миг она верила тому, что говорила.

– Но тогда ты не смогла бы убить меня, делла-уэлла… – произнес он с неожиданной силой, и лицо его начало угасать, – Будь благословенна… неприкасаемая…

И тогда она поняла, что еще должна сделать.

– Дай нож, Кадьян! – приказала она, царственным жестом протягивая раскрытую ладонь в его сторону и не сомневаясь в исполнении своей воли.

Холодная рукоятка коснулась ее. Нож был заточен на славу – густые пряди ее солнечных волос сыпались на постель, едва лезвие касалось их; она собирала их горстями и осторожно укладывала на подушке вокруг головы Оцмара, осеняя ее золотым нимбом, на костенеющие сжатые руки, на невидимое пятно крови, напитавшей одежду. Кадьян стоял поодаль, ждал – не осуждающе, не насмешливо, не покорно.



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать