Жанр: Фэнтези » Пола Вольски » Великий Эллипс (страница 84)


— Ну и что? — спустя какое-то время потребовал продолжения Торвид. — Что ты хотел этим сказать?

— А разве не ясно?

— Я подозреваю, ты собираешься окунуться по горло в трясину сентиментального чувства вины и надеешься и меня утянуть в эту сладкую мерзость.

— Вы говорили о служении империи, — Каслер очень аккуратно подбирал слова. — Это первейший долг нашего Дома испокон веков. Требует ли этот долг слепого повиновения и безрассудной преданности? Если так, то мы, Сторнзофы, добровольно превратили себя в рабов.

— Это еще что такое? — нахмурившись, Торвид потушил сигарету.

— Наша система дала глубокую трещину, — обдумывая слова, ответил Каслер. — У меня не было возможности признать этот факт во время моего уединения на Ледяном Мысе, но я смог воочию увидеть это, будучи солдатом на войне. В течение последних недель, однако, я оказался в мире, где истинное положение вещей нельзя не заметить. Несовершенство структуры империи так очевидно, что только последний глупец может не замечать этого и только лицемер или трус откажется признать это. Я — Сторнзоф, и к тому же Разъясненный, и, как и вы, свято верю в необходимость служения отечеству. Но сейчас я прошу вас, как ваш племянник и член Дома, понять, что мы истинно служим Грейсленду лишь в том случае, когда стараемся исправить величайшие изъяны империи.

— Понимаю, — Торвид помолчал, казалось, обдумывая ответ. Когда он вновь заговорил, голос его звучал непривычно сдержанно. — Ты задал мне вопрос как член Дома, от имени Дома я тебе и отвечу. Действительно, по-другому я и не могу, может быть, в этом проявится слабость. Но ты старший сын моей сестры и мой троюродный брат, поэтому, несомненно, ты — Сторнзоф, самая благородная кровь Грейсленда, и я не могу забывать об этом. Поэтому я скажу тебе следующее. Твои вопросы и опасения — следствие юношеской нерешительности, только и всего. Я скажу даже больше: подобного рода сомнения и приступы малодушия лишали и меня трезвости мысли, когда я был мальчиком. Я слишком задумывался о проблемах совести. Нерешительность парализовала мою волю. С почти фанатичным упорством я уверял себя, что не представляю ценности для страны и императора. Но, слава богу, я не зашел слишком далеко и признал свою ошибку. Мои глаза открылись, и я понял, что человек не может служить своей стране, если ум и сердце не нашли согласия. Он должен отдать себя служению полностью, без остатка, в противном случае он будет не просто бесполезным, но вредным — он станет помехой. Осознав опасность своих высокомерных сомнений, я по собственной воле отказался от них. Я, Сторнзоф, подчинился тому, что признал более значительным и важным, нежели мое «я» и мои личные интересы, тому, что важнее интересов нашего Дома, — мощи и славе Грейслендской империи. Я сделал это, потому что это нужно было Грейсленду, и это смирение высвободило во мне силу, которую не победить. И сейчас пришло время и тебе сделать то же самое.

Каслер вспомнил серые воды моря и серые небеса над ними — то, чем он жил всю жизнь. Казалось, они ушли далеко в прошлое. Он ничего не ответил.

— Ты молчишь, — Торвид пристально изучал племянника. — Знай, что я говорил с тобой о вещах очень интимных, о которых я мало с кем говорю, я сделал это только потому, что мы с тобой одной крови и связаны самыми крепкими из земных уз, несмотря на все наши различия. Я протянул тебе руку, и это — не пустяк, который можно игнорировать. Ты понимаешь меня?

— Да, грандлендлорд, — ответил Каслер. — Я понимаю вас лучше, чем когда-либо.


— Сэр, скажите, пожалуйста, который час? — спросила Лизелл по-грейслендски.

Пропустив мимо ушей ее вопрос, караульный втолкнул в клетку вновь поступившего пьяного, закрыл дверь на ключ и повернулся, чтобы уйти.

— Пожалуйста, сэр, — настойчиво взывала Лизелл, — будьте так добры, скажите, сколько мы уже здесь сидим? Здесь нет часов, нет окон, чтобы определить по солнцу и…

Караульный молча вышел из камеры, и дверь за ним закрылась.

— Ну почему же они не отвечают? — воскликнула она в отчаянии. — Я только спросила, который час, он что, умрет, если ответит?!

— Ничтожный деспот не упустит ни одной возможности, чтобы продемонстрировать свою власть, — ответил ей Гирайз.

— Ненавижу их. Они — злобные идиоты.

— Полностью с тобой согласен, но негодование не исправит положения. Только здоровье расстроит.

— Спасибо, доктор в'Ализанте. Как ты думаешь, сколько мы уже здесь потеряли времени?

— Не знаю, но думаю, что сейчас вторая половина дня, значит — около суток мы уже здесь.

— Сутки потеряны, это невозможно, я не переживу! Это энорвийское вонючее дурачье разрушает все наши планы! Так мы проиграем, и только по их вине! О, я готова задушить кого-нибудь!

Парочка забулдыг, слышавших ее выступление, засвистела и заулюлюкала.

— Лизелл, пожалуйста, успокойся, — устало попросил Гирайз. — Если тебе безразлично твое собственное здоровье, то пожалей хотя бы мое. У меня от этого начинает голова болеть.

— О, извини, — она немного подумала. — Правда, прости меня. Я, должно быть, страшно испортила тебе жизнь.

— Не приписывай себе заслуги энорвийской полиции.

— Да, пользы от меня мало. Я постараюсь быть более терпеливой, я постараюсь быть тихой и спокойной. Это очень трудно, но я постараюсь.

— Интересно.

— Что?

— Я никогда не слышал от тебя таких слов и даже не думал, что ты можешь такое произнести. Ты намного изменилась за эти годы.

— Надеюсь, не в худшую сторону.

— Вовсе нет.

— Да, могу себе представить, каким чудовищем я была.

— О, ты была очаровательным

чудовищем.

— А-а, — она не могла понять, то ли это комплимент, то ли оскорбление. — Ты знаешь, ты тоже изменился. Гирайз в'Ализанте, которого я знала шесть лет назад, никогда бы не стал утруждать себя, а тем более рисковать своей свободой ради какого-то сбежавшего рабочего.

— Утруждать себя? Я просто был твоим переводчиком, не более того.

— Гораздо более того, — она благоразумно понизила голос.

— Ты спас того несчастного туземца. Без тебя ему бы не удалось убежать. Я видела, как ты сделал подножку констеблю, и я знаю, что ты сделал это специально.

— Констеблю? — Гирайз пожал плечами. — Он просто очень неуклюжий малый, это действительно было недоразумение. Я, насколько тебе известно, консервативный приверженец традиций и никогда осознанно не нарушал закон.

— Это, конечно, так. Но время идет, и я начинаю понимать, чем же на самом деле является ваша консервативная светлость.


Она сдержала слово. Она старалась быть терпеливой, старалась быть тихой и спокойной. Медленно ползло время. От духоты некуда было деться, пьяные пели песни и блевали, мухи летали тучами, но она молча сносила все эти ужасы. Некоторое время она лежала с закрытыми глазами на своем лежаке, надеясь найти облегчение во сне, но мухи жужжали и кусали влажную плоть, неизвестные бескрылые насекомые упивались ее кровью, а в голове роились беспокойные мысли, и сон не приходил. Поднявшись на ноги, она принялась расхаживать по замкнутому пространству своей клетки, но физическая активность только распаляла умственную деятельность. У нее перед глазами стояли ее соперники, которые изо всех сил спешат к Авескии. Она не могла переносить такую несправедливость. Возмущение, разочарование и растущее отчаяние жгли ее каленым железом.

Разговор с Гирайзом помог бы освежить и прочистить мозги, но ему каким-то образом удалось уснуть, и она не хотела его беспокоить. Говорить с пьянью она не желала.

Время, казалось, остановилось, хотя в реальном мире — в том, что простирался — время шло, и там, наверное, уже наступил вечер, поскольку в безвременье появился караульный и начал раздавать арестантам ужин — кусок хлеба и воду. Вначале он обошел мужчин, а в последнюю очередь подошел к клетке, в которой сидела Лизелл, остановился и с близкого расстояния принялся внимательно и неспешно ее разглядывать.

Караульный был среднего роста, с незапоминающейся внешностью: круглое загорелое лицо, густые черные волосы, торчащие во все стороны упругими кольцами. Очевидно, он не верил в благотворное воздействие воды и мыла — даже в царящем в камере участка зловонии мерзкий запах его тела бил в нос.

— Пожалуйста, сэр, — Лизелл обратилась к нему по-грейслендски, без особой надежды на успех, — будьте так любезны, скажите, который сейчас час?

— Шесть, — к ее удивлению ответил караульный.

— Будьте добры, позвольте нам, пожалуйста, поговорить с капитаном.

— Капитан вернется послезавтра. А может, послепослезавтра.

Он обдал ее своим отвратительным дыханием, и она едва не попятилась назад.

— Сегодня не поступило заявлений об украденных деньгах? — спросила она.

— Нет еще.

— И не поступит, потому что и деньги, и паспорта действительно наши. Мы невиновны, мы ничего плохого не сделали. — Его лицо не изменилось, и она поспешно добавила: — Нас задержали по недоразумению. Мы очень просим дать нам возможность доказать это.

Он пожал плечами, кинул ей через сетку ломоть хлеба и скомандовал:

— Кружку давай.

Она нагнулась, чтобы подать ему жестяную посудину, а он следил за каждым ее движением. Она протянула через сетку кружку, и он наполнил ее из бутыли с длинным горлышком. После чего остался спокойно стоять, в упор рассматривая ее.

— Мы не воры, потому что ни у кого ничего не украли, — продолжала убеждать Лизелл. — Мы просим о справедливости, вот и все.

Еще какое-то время он не спускал с нее глаз, затем молча повернулся и ушел.

Лизелл сделала маленький глоточек из жестяной кружки. Вода была теплой и явно кишела микробами. Она боялась ко всему прочему подхватить какую-нибудь кишечную инфекцию, но банальная жажда победила благоразумные меры предосторожности. Она немного смочила водой рот, затем отставила кружку в сторону и подняла с грязного пола хлеб. Ломоть был сырой и местами покрытый зеленой плесенью. Она сморщилась и едва сдержалась, чтобы тут же не выбросить ломоть обратно из клетки. Когда невозможно будет терпеть голод, она съест свой ужин — сырой, плесневелый хлеб.

Она положила хлеб рядом с водой и снова растянулась на лежаке. Надежда уснуть была слабой. Мухи все так же надоедали, а мысли не умещались в голове. Они хаотично скакали, наперегонки с ними скакали кровососущие паразиты, ей было жалко себя до слез, и неожиданно, к ее ужасу, горячие слезы обожгли лицо. Только не здесь, только не сейчас, когда она лежит на виду у караульных, пьянчуг и, что хуже всего, на глазах у Гирайза. Она не хотела, чтобы он видел ее плачущей, она не хотела, чтобы ее слезы хоть кто-нибудь увидел, и в особенности он. Но слезы струились, не подчиняясь ее воле, стекали по вискам и запутывались в волосах. Лицо сморщилось, и резкий, непроизвольный всхлип выдал сдерживаемые рыдания.



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать