Жанры: Классическая Проза, Фэнтези » Вашингтон Ирвинг » Дольф Хейлигер (страница 4)


– Dopper und Blitzen! [*] – нетерпеливо воскликнул доктор. – Когда же они прекратят, наконец, дурацкую болтовню! Что за болваны! Несколько крыс и мышей выживают их из отличного помещения!

– Ну уж нет, – сказала домоправительница, покачивая головой с таким видом, точно ей доподлинно известно решительно все; она была уязвлена неверием доктора, усомнившегося в правдивости чудесной истории с привидениями, – там есть еще кое-что, помимо крыс и мышей. Вся округа только и толкует о вашем доме; подумать только, чего-чего там не видели! Петер де Гроодт вспоминает, что семья, которая продала вам ферму и укатила обратно в Голландию, не раз делала какие-то загадочные намеки, и бывшие владельцы пожелали вам "удачной покупки". Да что говорить – вы и сами отлично знаете, что не найдется семьи, которая согласилась бы жить в этом доме.

– Петер де Гроодт – чурбан и старая баба! – пробурчал доктор. – Готов поручиться, что он-то и набил головы этих людей своими нелепыми бреднями. Это такая же чепуха, как то привидение на колокольне, которое он придумал, чтоб найти себе оправдание, почему в студеную зимнюю ночь, когда горел Харманус Бринкерхоф, он не ударил в набат. Прислать сюда Клауса!

Вошел Клаус Хоппер. Это был неуклюжий деревенский простак; оказавшись в кабинете самого доктора Книпперхаузена, он оробел и не находил слов, чтобы изъяснить причину своей тревоги и страхов. Он стоял, теребя одной рукой шляпу, переминался с ноги на ногу и то посматривал на доктора, то бросал косые испуганные взгляды на оскаленный череп, который, казалось, потешался над ним с высоты платяного шкафа.

Доктор пытался любыми средствами убедить его вернуться на ферму, но все было напрасно: в ответ на каждое его увещание или довод Клаус неизменно бросал свое краткое, но решительное "Ich kan nicht mynheer" [*].

Доктор был, как говорится, "маленький горшок – мигом кипяток", постоянные неприятности из-за имения и так стояли у него поперек горла. Упрямство Клауса Хоппера показалось ему чем-то вроде открытого бунта. Он внезапно вскипел, и Клаус поспешно ретировался радуясь, что ему удалось улизнуть неошпаренным.

Когда увалень Клаус попал, наконец, в комнату экономки, он застал там Петера де Гроодта и еще нескольких человек, готовых поверить каждому его слову и принять его приветливо и радушно. Здесь он вознаградил себя за все, что претерпел в кабинете, и рассказал целую кучу историй о заколдованном доме, несказанно поразивших воображение слушателей. Домоправительница назло доктору, который столь неучтиво принял ее сообщение, верила всему без разбора. Петер де Гроодт выступил, в свою очередь, с целым ворохом отменных преданий, относящихся ко времени голландских правителей, а также с легендой о Чертовом переходе и о пирате, вздернутом на острове Висельника и продолжавшем болтаться здесь по ночам даже после того, как оттуда была убрана виселица; о духе несчастного губернатора Лейслера, повешенного за государственную измену и все еще посещающего старую крепость и присутственные места. Кружок сплетников и болтунов, наконец, разошелся по домам, и каждый унес с собою жуткую новость. Пономарь снял с себя ее бремя в тот же день на собрании прихожан, а кухарка-негритянка, покинув свою кухню, полдня провела у уличной помпы места встреч и, так сказать, клуба домашней прислуги, делясь новостями со всеми, кто приходил за водой. Вскоре весь город только и толковал, что о происшествиях в "Доме с привидениями". Одни говорили, что Клаус Хоппер видел самого дьявола, другие недвусмысленно намекали, что в доме собираются души залеченных доктором до смерти пациентов и что в этом истинная причина, почему он собственно и не решается в нем поселиться.

Все это приводило маленького доктора в дикую ярость. Он грозил страшную местью всякому, кто сбивает цену его имения, возбуждая в народе нелепые слухи Он жаловался на то, что у него, в сущности говоря, отнимают поместье из-за каких-то россказней, но в глубине души решил, однако, обратиться к священнику, дабы тот изгнал из этого дома засевшую в нем нечистую силу.

Нетрудно представить себе, какова была его радость, когда в разгар всех его треволнений к нему неожиданно явился Дольф Хейлигер и предложил себя в качестве гарнизона для злосчастного "Дома с привидениями" Наш юноша наслушался историй Клауса Хоппера и Петера де Гроодта; он жаждал приключений, он обожал чудесное и таинственное, его воображение было захвачено их рассказами, в которых все было загадочно и исполнено тайны. Кроме того, жизнь его в доме доктора была настолько безрадостной – ведь с раннего утра начиналось его нестерпимое рабство, – что мысль иметь в своем распоряжении целый дом – пусть даже он кишмя кишит привидениями! – приводила его в восторг. Доктор с готовностью принял его предложение; было решено, что он в ту же ночь отправится на свой пост. Единственное, чего просил Дольф, – это чтобы мать его не знала об этом: он предвидел, что бедняжка ни на минуту не сомкнет глаз, если ей станет известно, что сын ее затеял войну с силами тьмы.

С наступлением вечера Дольф пустился в опасную экспедицию. Старая черная повариха, его единственный друг во всем доме, снабдила его кое-чем из съестного на ужин и ночником; сверх того, она надела ему на шею чудодейственный амулет, оберегающий, по ее словам, от злых духов и подаренный ей еще в Африке одним колдуном. Его сопровождали доктор и Петер де Гроодт, пожелавший сопутствовать Дольфу и удостовериться собственными глазами, что ночлег его вполне безопасен. Вечер выдался облачный, было совсем темно, когда они добрались, наконец, до участка, посередине которого стоял дом. Пономарь с фонарем в руке шел впереди. Они двигались по обсаженной акациями аллее; порывистый, мятущийся свет фонаря, перебегавший с куста на куст и от дерева к дереву, не раз пугал доблестного Петера, который пятился назад и натыкался на спутников, причем доктор в таких случаях

особенно цепко хватался за руку Дольфа, оговариваясь, что дорога чертовски скользкая и неровная. Один раз они чуть было не обратились в позорное бегство, будучи напуганы летучею мышью, которую привлек свет фонаря; звуки, издаваемые насекомыми на деревьях и лягушками из пруда по соседству, сливались в сонный и скорбный концерт.

Дольф отворил парадную дверь; она завизжала на петлях; доктор стал белый, как полотно. Они вошли в довольно большую прихожую, какие обычно можно встретить в американских деревенских домах и какие служат гостиною в теплые дни. Отсюда они поднялись по широкой лестнице, стонавшей и скрипевшей у них под ногами, причем каждая из ступеней, подобно клавишам клавикордов, издавала особый, присущий только ей одной звук. Эта лестница привела их снова в прихожую, но уже во втором этаже, откуда они попали в комнату, где Дольфу предстояло устроиться на ночь. Она оказалась просторной и скудно обставленной; ставни на окнах были закрыты, но так как в них зияли пробоины, то недостатка в притоке свежего воздуха не ощущалось. Это была, по-видимому, та заветная комната, которая носит у голландских хозяек название "лучшей спальни", но в которой никому не разрешается спать. Ее великолепие, однако, отошло в область предания. Тут находилась кое-какая увечная мебель; посередине комнаты стояли массивный сосновый стол и просторное кресло с ручками, причем и тот и другое были, очевидно, ровесниками самого дома. Большой камин был облицован голландскими изразцами со сценами из писания; отдельные изразцы выпали из своих гнезд, и черепки валялись тут же, у очага. Пономарь засветил ночник. Доктор, опасливо осмотрев комнату, начал увещевать Дольфа не терять хорошего расположения духа и не унывать, как вдруг шум, раздавшийся в дымоходе, что-то вроде голосов и возни, вогнали пономаря в панический страх. Он пустился наутек вместе со своим фонарем; доктор, не мешкая, поспешил ему вслед; лестница стонала и скрипела, пока они сбегали по ней; это еще больше усилило их тревогу и прибавило быстроты их ногам. С грохотом захлопнулась за ними входная дверь; Дольф слышал, как они торопливо прошли по аллее, наконец их шаги где-то в отдалении стихли. Если он не присоединился к их поспешному отступлению, то это произошло, должно быть, потому, что он был все же храбрей своих спутников и угадал к тому же причину их безотчетного ужаса: в печной трубе ласточки устроили себе гнездо, и оно свалилось в очаг.

Будучи теперь предоставлен себе самому, он тщательно запер входную дверь на крепкий засов, осмотрел, заперты ли другие входы, и возвратился в свою пустынную комнату. Поужинав содержимым корзинки, которою его снабдила добрая старая кухарка, он столь же тщательно запер дверь своей комнаты и улегся в углу на тюфяк. Ночь была тихая и спокойная, ничто не нарушало безмолвия, кроме одинокого стрекотанья сверчка, приютившегося в трубе дальней комнаты. Ночник, стоявший посередине стола, горел неярким желтым пламенем, тускло освещавшим комнату и громоздившим на стене странные тени, отбрасываемые одеждой, которую Дольф бросил на стул.

И хотя сердце его было полно отваги, это картина подействовала на Дольфа гнетуще, и, лежа на своей жесткой постели и рассматривая комнату, он почувствовал, что настроение его явно падает. В мозгу ворочались тревожные мысли об его праздной жизни, о сомнительных видах на будущее, и он то и дело тяжко вздыхал, вспоминая о своей бедной матери, – ведь нет ничего, что могло бы в такой же мере окутать тенью самую безмятежную душу, как одиночество и окружающее безмолвие. Время от времени ему казалось, будто внизу кто-то похаживает. Он прислушался и действительно услышал шаги, раздававшиеся на лестнице. Они приближались, торжественные и медлительные – топ, топ, топ. Было очевидно, что это поступь какого-то грузного существа. Но как же ему удалось проникнуть в дом, не произведя ни малейшего шума? Ведь он, Дольф, проверил все запоры и был убежден, что все двери заперты. Шаги становились все ближе и ближе – топ, топ, топ. Ясно, что тот, кто приближается к комнате Дольфа, отнюдь не грабитель; его шаги были слишком громкими, слишком размеренными – грабитель, конечно, крался бы осторожнее и торопливее. Шаги на лестнице смолкли; они слышались теперь в коридоре и отдавались глухим эхом в безмолвных и пустых комнатах. Даже сверчок – и тот прекратил свое меланхолическое, однотонное стрекотанье, и ничто не нарушало теперь их грозной отчетливости. Дверь, запертая на замок изнутри, медленно распахнулась, точно она это сделала сама по себе. Шаги раздавались уже в самой комнате; никого впрочем, не было видно. Между тем Дольф явственно слышал, как кто-то неторопливо шествует вдоль ее стен – топ, топ, топ, но кто производил этот шум, он обнаружить не мог. Дольф протер глаза и осмотрелся вокруг; он видел решительно все уголки тускло освещенной ночником комнаты – все было так же пустынно, и тем не менее он продолжал слышать те же таинственные шаги незнакомца, который торжественной поступью обходил его спальню. Наконец шаги прекратились, воцарилась мертвая тишина. В этом ночном посещении незримого гостя было нечто неизмеримо более жуткое, чем бы то ни было, предстань оно перед его взором. То, что находилось где-то возле него, было смутно и неуловимо. Он чувствовал, что сердце его готово выпрыгнуть из грудной клетки; его лоб покрылся холодной испариной; однако ничего не случилось – ничего, что могло бы усилить его тревогу Ночник догорал – он едва-едва теплился у самого ободка, – Дольф, наконец, заснул.



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать