Жанр: Фэнтези » Пола Вольски » Белый трибунал (страница 18)


— И я слышал, даже отсюда — громко и явственно. Яростные крики, будто из далекого прошлого…

— Как это?

— А, прости, мой мальчик, конечно же, тебе это непонятно. Ты, верно, думаешь, у меня с головой не все в порядке? Не трудись отрицать.

Тред послушно промолчал.

— Но на самом деле все очень просто и разумно, — продолжал Клыкач. — Меня легко понять, если знать мою историю. Ты, дитя мое, верно, не раз задумывался, как случилось, что такой человек как я оказался в кухонном погребе крепости Нул?

Тред заколебался. Утвердительный ответ неизбежно вызовет поток бесконечных, бессвязных, бессмысленных воспоминаний. Отрицательный — обидит единственного человека во всей крепости, который относится к нему по-человечески. Выбор невелик: болтовня Клыкача или полное одиночество.

Тред сдержанно кивнул.

— Я так и знал. Ты не смог скрыть любопытства! — Старец с благодарностью взглянул на мальчика. — Ну так слушай. Я уже говорил тебе, что родился в год Великого наводнения, за четыре года до гибели колдуна Юруна Бледного. Ты слышал о Великом Юруне?

Еще бы! Мысли мальчика перенеслись к разоренному дому, где обитали призраки, к зловещему особняку в кольце железных деревьев. Как давно это было!

— Вы, наверное, ошиблись, — вслух сказал он.

— Почему это?

— Юрун Бледный был убит больше ста лет назад. Если бы вы родились за четыре года до его смерти, вам сейчас должно быть… — Тред быстро подсчитал в уме. — Сто десять лет!

— Ну?..

— Это же невозможно…

— Неужели?

— Да. Ну, не совсем. Но очень маловероятно. Во всяком случае, — неловко договорил Тред, — в это нелегко поверить.

— Сочувствую. Мой отец — его звали Рунстад, и я почти не помню его лица, — Клыкач вернулся к своему рассказу, — был управляющим в доме Юруна. Мать прислуживала на кухне. В знак особой благосклонности моему отцу, хоть он и был всего лишь слугой, было дозволено не только жениться, но даже пользоваться роскошью отдельного жилья. Мы жили в крошечной деревянной лачуге в нескольких шагах от господского дома.

Юрун недаром так высоко ценил своего управляющего, — продолжал Клыкач. — Говорили, отец не только управлял имением, но и был помощникам Юруна в колдовских делах. Много позже я узнал, что именно мой отец вечно рыскал по округе, чтобы раздобыть все потребное для тайных ритуалов колдуна. Он доставлял Юруну камни и травы, ящериц, котов, крыс, трупы, младенцев и юных девственниц. Именно мой отец растирал в порошок семена, составлял смеси, разжигал огонь, потрошил трупы, перерезал глотки и собирал кровь в кувшины и чаши. Не удивительно, что Юрун ценил такого слугу.

— А что думала об этом ваша мать? — Тред механически перебирал бобы, неожиданно увлекшись рассказом.

— Не знаю, мой мальчик. Я был слишком мал, чтобы замечать такие вещи. Помню только, первые годы своей жизни я провел на кухне, где матушка чистила котлы, сбивала сливки и мыла посуду. Отец иногда заглядывал к ней в свободную минутку. Помню большого человека с курчавой бородой, который подбрасывал меня кверху так, что мне казалось, что я лечу надо всем миром. Да, Рунстад, которого боялись и ненавидели все окрестные жители, был добр к нам.

— А самого Юруна Бледного вы видели? — поинтересовался Тред.

— Пару раз я видел лицо, запомнившееся мне на всю жизнь, — узкое, длинное, костлявое и бледное, как туман. Он еще не был стар, но волосы у него были белее и длиннее, чем мои теперь, а глубоко посаженные раскосые глаза в свете очага горели красным пламенем. Отец кланялся и пресмыкался перед ним, так что я думаю, это и был Юрун. Мне потом иногда приходило в голову, что не такой уж он был бледный, раз глаза у него так полыхали.

Изобразив изможденным лицом зловещий лик колдуна Юруна, Клыкач продолжил:

— Для меня это было самое мирное и счастливое время, — продолжал Клыкач, — и конечно, я понятия не имел о накопившейся в округе ненависти. Мне не исполнилось и четырех лет, когда эта ненависть обернулась взрывом, и разъяренные горожане направились к дому Юруна.

Старик закрыл глаза, всматриваясь в картины давно ушедшего прошлого.

— Они пришли на рассвете. Но я проснулся еще раньше — меня разбудил плач матери и встревоженный, торопливый голос отца. Слов я не запомнил, но при свете масляной лампы увидел, как отец что-то передал матери. Затем он вдруг шагнул к моей кроватке, опустился на колени, поцеловал меня в лоб и вышел. Больше я его не видел. Мать все плакала, и я заплакал вместе с ней, сам не зная, почему плачу. Небо за окном стало светлеть, и, как дальний гром, донесся гул голосов — воплей, угроз, проклятий… Как вчера, только намного громче, страшнее, яростнее. Те голоса до сих пор звучат у меня в голове.

Старик помолчал, словно прислушиваясь, потом заговорил снова:

— Ты мальчик ученый, и может быть, читал о том, что было дальше. Дом взяли штурмом, защитников перебили. Управляющий Рунстад, заслуживший всеобщую ненависть, погиб вместе с Юруном.

Все это время мы с матерью плакали, затаившись в хижине, которую толпа заметила не сразу, потому что ее скрывала зелень. Но так не могло продолжаться вечно. Когда дом загорелся, взгляды бунтовщиков обратились на его окрестности, и они скоро обнаружили перепуганную молодую кухарку, прижимавшую к себе дрожащего малыша. Мне запомнились потные, черные от сажи лица… громкие, сердитые голоса… чувство опасности. Я был мал, но тем острее ощущал настроение и тем ярче все запомнил.

Наверное, мы были на краю гибели. Но у матери была защита: молодость, красота, острый ум, ребенок на руках и, должно быть,

она использовала все эти преимущества в полной мере. И главное — никто не знал, что она — жена управляющего Рунстада.

Я помню ее дрожащий от страха голос и гневные голоса пришельцев. Слова не запомнились, но, конечно, мать уверяла их, что ни в чем не виновата и ничего не знает.

Как бы то ни было, она сумела убедить их. Нас не тронули: не ограбили и не подожгли наш дом. Кто-то, уходя, даже ободряюще потрепал ее по плечу.

Так мать спасла себя и меня. Теперь надо было думать, как жить дальше. Дым пожарища еще не рассеялся, когда она унесла меня в город. Там мать нанялась на кухню в довольно приличную таверну на улице Медников. Она называлась «Бочонок». Хотел бы я знать, сохранилась ли она до сих пор?

— Не знаю. Никогда о такой не слыхал, — отозвался Тред.

— Ну, надеюсь, хозяин разорился. Моей матери там туго пришлось. Вечный голод, холод и побои. Но несчастья не сломили ее дух. Матушка была женщиной предприимчивой, и не прошло и года, как она убедила Дядюшку найти для нас более удобное помещение.

— Дядюшку?

— Одного из постоянных посетителей «Бочонка». Пожилой, уважаемый и, насколько я понимаю, весьма состоятельный господин. Его настоящего имени я не знал. Меня научили обращаться к нему «Дядюшка». Он поселил нас в удобных комнатах в Молельном переулке, и мы жили там, в уюте и достатке. Дядюшка часто навещал нас и был так добр, что нанял мне учителя. Тогда я и выучился грамоте, счету и искусству сочинительства — о чем не мог бы и мечтать, сложись моя жизнь иначе. О, как я любил читать! Глотал все книги и рукописи, что попадали мне в руки, и до сих пор помню каждое слово. Быть может, я сам начал бы писать, если бы… но не стоит об этом…

Старик помолчал и, вздохнув, продолжил:

— Так проходили годы, и я, в ребяческой беззаботности, не замечал сгущавшихся на горизонте туч. Разумеется, мне, как всем и каждому, было известно о судебном органе, созданном незадолго до смерти Юруна и названном «Белый Трибунал». Знал я и о том, что Трибунал, беспощадно преследующий колдунов и все, хоть отдаленно связанное с колдовством, с каждым днем набирает силу и власть. Но я не чувствовал угрозы. Что ж, я был всего лишь мальчишкой…

Не знаю, как они нашли мать столько лет спустя. Вероятно, какая-то добрая душа узнала в ней вдову пресловутого управляющего Юруна и донесла Трибуналу.

Клыкач, похоже, подошел к наиболее тяжелой части своих воспоминаний:

— Они пришли глубокой ночью. Люди Белого Трибунала. Арестовали мать и меня, прихватив для ровного счета и хозяина дома. Дядюшки в то время не было, и, насколько я знаю, он не был втянут в это дело до самого конца. Мать и домовладелец предстали перед судом и были приговорены к Очищению. Мне по возрасту не могли предъявить обвинения и отправили сюда. Тогда мне было тринадцать лет.

Тредэйн замер. Одна-единственная мысль билась у него в голове: этот старик, как и он, попал в крепость Нул тринадцати лет от роду. Прошел почти век, а Клыкач все еще здесь, пленник, запертый в овощном погребе. Он не сумел бежать: из крепости Нул не бывает побегов. Собственное будущее предстало перед Тредэйном во всей своей неприглядности.

Уж лучше умереть…

Как? Зарезаться морковкой? Заморить себя голодом? Слишком долго. Повеситься? Разорвать одежду на полосы, свить веревку и ночью, в камере… Оконная решетка слишком высоко…

Клыкач не заметил, какое впечатление произвели на мальчика его случайные слова. Он был поглощен воспоминаниями.

— Мать, как я уже говорил, обладала сильным характером. Захваченная врасплох в ночь ареста, она сумела все же улучить момент и передать мне прощальный дар покойного мужа — с наказом хранить его и беречь. Я выполнил ее последнюю просьбу и храню его до сих пор.

Тред, погрузившись в безмолвное отчаяние, забыл проявить вежливый интерес.

Напрасно дожидаясь вопроса, Клыкач объявил:

— Вот он. — Худая рука старика поднялась погладить засаленный грязный платок, повязанный вокруг дряблой шеи. Треугольный кусок ткани давно потерял цвет. Его концы были пропущены сквозь маленькое жестяное колечко — дешевую безделушку, которой побрезговали охранники.

— Угу, — рассеянно отозвался Тред.

— Мы снова перешли на мычание, мой мальчик? — Старик жаждал признания и, безусловно, заслужил его.

Тред довольно искренне отозвался:

— Должно быть, приятно сохранить хоть какую-то память о семье.

— Разумеется, но это не просто памятная вещица. Вспомни, откуда она взялась.

— Вы сказали, ваш отец отдал ее вашей матери в ночь перед гибелью.

— А как ты думаешь, зачем?

— Знал, что погибнет, и хотел оставить жене что-нибудь на память?

— И это тоже, однако, такой человек, каким был Рунстад, никогда не руководствовался одними лишь нежными чувствами. Он отдал жене самое драгоценное, что имел — сокровище, похищенное из мастерской хозяина. Рунстад понимал, что это кольцо и этот платок стоят целого состояния, если знать, как ими воспользоваться, а он бы дознался, будь у него время. Все это мать рассказала мне много лет спустя. Что, дитя мое, удивляешься, что такого чудесного может крыться в старой тряпке и грошовом колечке?



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать