Жанр: Разное » Евгений Войскунский, Исай Лукодьянов » Очень далекий Тартесс (страница 24)


Они немного поговорили о делах. Старший писец распек старшего плавильщика за большой расход самоцветных камней.

С робостью приблизился Козел к покоям блистательного Индибила. Вначале стража не хотела пускать. Заспорили. Тут из-за двери послышался зычный голос самого Индибила. Велел пустить.

Козел, войдя, почтительно перегнулся пополам. Начальник рудников полулежал на мягкой скамье, задрав круглое лицо к потолку. Раб-искусник горячими щипцами завивал ему бороду. На другой скамье сидел главный над стражей – посмеиваясь, рассказывал начальнику последние тартесские сплетни (видно, ездил в город на побывку).

– Ну, чего тебе? – спросил, наконец, Индибил, скосив глаз на старшего плавильщика.

Козел пожелал начальнику и всей его родне милости богов, после чего перешел к делу. Два дерзких раба сеют смуту в плавильне, они насмехаются над ним, старшим плавильщиком. Только что один из них отказался выполнить его повеление и чуть было не загубил плавку. Он, старший плавильщик, сильно опасается, что оба раба просто не желают заслужить когда-либо прощения и упорствуют в сомнениях...

– Понятно, – прервал его Индибил. – Завтра при разводе покажешь их главному, и он отправит их на голубое серебро. Теперь вот что. Па-чему у тебя самоцветных камней расходуется больше положенного?

– Блистательный, клянусь Бы... клянусь Нетоном, я их добавляю не больше, чем раньше. Если класть меньше, то крепость бронзы...

– Бронза должна быть крепкая, а самоцветы чтоб оставались! Не менее дюжины с каждой плавки. А не то сам угодишь на голубой рудник. Понял? Ну, ступай.

Козел, кланяясь, попятился к двери, но тут Индибил что-то вспомнил:

– Постой-ка, это о каких рабах ты мне говорил?

– Один – грек, рыжий такой, а второй из города, молодой, нахальный... Их недавно сюда перевели...

Индибил досадливо дрыгнул толстенькой ногой.

– Вот что. Голубой рудник от них не убежит. Этот молодой, как бы сказать, у него ветер в голове... Надо его наставлять добрым примером... Ладно, иди. – Индибил вдруг разозлился. – И не лезь ко мне с пустыми разговорами! Ты тоже убирайся! – крикнул он на раба-цирюльника. Сел, поправил пояс, сползший с круглого живота, стал жаловаться на трудную должность: – Другие блистательные живут в свое удовольствие, а я покоя не знаю. Теперь еще с этим, сыночком Павлидия, морока, прислали его на мою голову. Где это видано, чтобы начальник оберегал раба?.. Нет, хватит с меня, уйду я с должности!

Главный над стражей слушал, изображая на лице почтительное внимание, а сам думал: не очень-то ты уйдешь с такой доходной должности... одних самоцветов, должно, десять мешков набил...

Видно, блистательный подметил у главного в глазах нехорошую мысль, еще пуще разъярился, велел главному идти проверять посты.


В тот вечер Козел не вышел из своего закутка играть в камешки. Мрачный, оскорбленный, сидел у себя, строил планы мести. Никак не мог понять, почему блистательный вдруг заступился за строптивого раба.

Тордул тоже был не в духе. И Диомед не пел сегодня песен – худо ему было. Лежал, хрипло дыша, то

и дело хватался рукой за грудь, пытаясь подавить кашель.

Горгий подсел к Молчуну.

– Послушай, старик, ты весь в язвах... У меня осталось немного мази. Это египетский бальзам, он хорошо помогает.

Молчун не пошевелился, не переменил позы. Прошло немало времени, прежде чем он ответил:

– Мне уже никакой бальзам не поможет.

Горгий покачал головой.

– За что ты сидишь здесь?

И опять старик долго молчал. А потом глухо сказал:

– Не все ли равно, где сидеть? Ты можешь быть здесь и можешь быть в другом месте.

Горгий удивился:

– Как же я могу быть в другом месте, если меня тут заборами и копьями отгородили?

– Все тлен, все прах, – последовал чудной ответ. – И заборы, и человек, и его имя.

– Ну нет! Я пока что не прах... Меня силком тут держат без всякой вины, понимаешь ты это?

Но старик, должно быть, уже не слышал его. Он забормотал непонятное: «Отделить огонь от земли... Больше, еще больше... еще немного...»

Горгий отполз к своей лежанке. Видно, этот Молчун и впрямь чокнутый. То как человек говорит, то мутят ему боги разум. Перед глазами Горгия на закопченной стене красовалось непристойное изображение Павлидия – это Диомед мелом нарисовал. Горгий погрозил изображению кулаком.


* * *

– Послушайте, я возражаю. У вас всюду словечки

«видать», «загалдели», «засосало в нутре»... Ведь действие

происходит в Тартессе.

– Вопрос серьезный. Видите ли, мы думаем, что вряд ли

тартесситы изъяснялись гладким литературным языком. Чтобы

придать их речи да и вообще изображению обстановки

соответствующий колорит, и приходится употреблять

словечки, которые вам не нравятся.

– Ну вот, например, «чокнутый» – явное злоупотребление.

– Может, вы и правы. Но, наверное, был в языке

тартесситов соответствующий синоним. Вы, конечно, не

полагаете, что древние изъяснялись языком переводов

«Илиады» и «Одиссеи»? Ведь Гнедич и Жуковский пользовались

церковнославянскими оборотами для того, чтобы придать

торжественность повествованию о богах и героях. У Гомера

язык был много проще. Как говорят сведущие люди, в

подлиннике перебранка Афины Паллады с Афродитой звучит

так, что мы бы сказали: «Как не стыдно, а еще богини».

– Да я и не призываю вас к высокому стилю гнедичевской

«Илиады», но все таки... Вряд ли у греков были песенки

вроде «У попа была собака».

– А почему бы и нет? У греков были и храмы, и жрецы и

собаки. Так что не исключено, что они сочиняли нечто

подобное...



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать