Жанр: Современная Проза » Криста Вольф » Размышления о Кристе Т. (страница 21)


Но таким путем мы не продвинемся ни на шаг. Хочу ли я продвигаться? Это приводит его в замешательство. Должно быть, я не выспался, кто задает подобные вопросы? Только не я, этого еще не хватало. Он снова овладел собой.

Вы хотите иметь все сразу, говорит он задумчиво. Власть и доброту и уж не знаю, что еще.

А ведь он прав, удивленно думает она. Ей не приходило в голову, что человек и не должен хотеть всего сразу. Вдруг ее осеняет: это его конкретный случай. Он сам себя воспитал, чтобы хотеть ровно столько, сколько он может достичь предельным напряжением. Не будь этого, его бы не было в живых или он не сидел бы здесь. Возразить нечего. Все фразы, которые с такой легкостью изрекаются, например: «Слова не должны расходиться с делом», или «Жизнь на одном дыхании», или «Никаких компромиссов, правду и ничего, кроме правды…» — все они остались у него позади.

Забавно, вторгается он вдруг в ее мысли, что жизнь идет дальше, вам, наверное, трудно представить себе фразу более банальную. Но порой это становится всего важней…

Здесь, на середине разговора, вдруг встретились их мысли, и на этом мы покинем наших собеседников. При таком положении дел на большее надеяться нечего. Он знает слишком много, но недостаточно, зато у него есть предчувствия. Правда, действительность их превзойдет, однако надеяться, что благодаря новым несомненностям его ночи станут менее тягостными, он не может. Вот почему он и не знает, ждет он несомненности или страшится ее.

Так или иначе, ему следует молчать. Здесь сидит более молодая… ах да, со своими сочинениями.

Криста Т. выходит от него, не зная, что ей думать: что он вообще говорил? Ничего, если быть точной. Хотя нет, что-то сказал, какую-то странную фразу в конце. Мы можем быть уверены в одном, сказал он ей, и этого вы не должны забывать: то, что мы привнесли в этот мир, уже никакой силой из него не исторгнешь.

Сначала эта фраза вылетела у нее из головы, потом, в свое время, она возникнет снова. Теперь, когда она едет домой, верх берет новое чувство, довольно странное. Она вдруг испытывает радость при мысли, что питает желания, которые выходят за пределы ее возможностей. И за пределы того времени, которое мне суждено пережить, впервые говорит она себе. А этому человеку, директору, она благодарна, но иначе, чем была благодарна тому представлению, которое она себе о нем составила. Она благодарна ему за свои желания. Их он тоже оплатил.

Вот как все это могло происходить, но я на своей версии не настаиваю. Мы создали себе на потребу разные представления, среди них есть очень устойчивые, когда других не хочется. Возможно, этот человек, ее директор, был не таким, но таким он тоже мог быть. Спросить у него уже нельзя: он умер. А даже будь он жив, как прикажете у него спрашивать? Откуда нам знать, какое представление он имел о себе сам и каким поделился бы с нами? Спустя десять лет. Едва ли он согласился бы спускаться обратно в шахту. Он должен был бережно расходовать оставшиеся у него силы.

Любопытно, однако, что вовсе не обязательно она, Криста Т., сидела перед этим человеком. В описанной сцене ее может заменить великое множество лиц того же возраста. Великое множество, но не все. Время, когда надо будет отличаться друг от друга, постепенно приближалось к нам, только мы еще о том не подозревали. Пока оно не свалилось нам на голову.

То, о чем будет рассказано ниже, могло случиться только с ней. История про жабу. Я и не знала, что она так близко приняла ее к сердцу. Сказала-то она об этом немного, всего несколько фраз. Ты только представь себе, на днях один мальчик из моего класса в моем присутствии откусил голову жабе. Фу, какая гадость, будто бы ответила я… Ах да, теперь припоминаю: мы в шутку набросали черновик письма нашему старому профессору педагогики, кульминацию которого составлял вопрос: господин профессор, что должна делать молодая, неопытная учительница, в присутствии которой у одного из ее учеников, человека почти взрослого, вдруг возникает потребность откусить голову обыкновенной полевой жабе?

Теперь я со спокойной совестью заимствую эту историю у нее самой, ибо история увековечена, увековечена на двенадцати страницах, и теперь уже не играет никакой роли, так все было на самом деле или не так. Начнем, по ее примеру, с последнего вечера накануне отъезда ее класса из деревни. Картофель уже почти выкопан. Начнем с трактира. Криста Т. разрешила своим ученикам слегка отметить отъезд, теперь их головы порой выглядывают из дыма, нависшего над столами. Голова Вольфганга, который играет в шахматы с трактористом, Йорга, который пытается изобразить на расстроенном пианино бетховенскую сонату, Ирены, которая схватилась с деревенскими парнями по поводу комиксов, а Криста Т., учительница, сидит с крестьянами в углу за почетным столом, и ее потчуют пивом. Мне кажется, вначале я несколько недооценила свою профессию и духовную структуру своих учеников

Теперь возьмем следующий день. Мглистый холод раннего утра, мокрая картофельная ботва, сведенные холодом пальцы. Последний участок. Можно управиться до полудня — если захочет Хаммураби. Криста Т. измеряет взглядом длину поля, потом переводит взгляд на Хаммураби и с сомнением качает головой — тактический прием. Хаммураби ничего не видел, его не нужно подгонять, он переглядывается с Вольфгангом, издает свой посвист, и они начинают, поставив между собой корзину. Криста Т. может быть спокойна: к завтраку оба дойдут до конца поля. Сама она с девочками

чуть поотстала: порой стоит схитрить и уступить победу мужчинам. Девочки канючат, чтобы она выдала им пару-другую нижненемецких прибауток: Wenn't Hart man swart is, seggt de Kцster, daun hadd hei taun Grдwnis ne rod West antreckt — коли работяга черен, говорит дьячок, в гроб его положат в красной жилетке. Пожалуйста, еще, ну еще одну: Ja, Geld up de Spar-kass is schцn, seggt de Deern, aber Kauken is dooh noch'n bдtten schцner — деньги в кубышке — это хорошо, говорит девчонка, а дети в доме — и того лучше. Sick de Arbeit bequem maken, is kein Fullheit, seggt de Knecht taun Burn — облегчать себе работу — это еще не леность, говорит батрак хозяину. Хохот за спиной вызывает у мальчиков зависть, они начинают швыряться комьями земли.

Тем временем сквозь облака пробилось солнце. Завтрак. Криста Т. распрямляет спину и с удовлетворением оглядывает убранное на две трети поле. Вместе с Иреной она приносит кофейник и пускает по рукам крышку с горячим кофе. Земля, приставшая к рукам, засохла и искрошилась, верная примета, что отдых близится к концу. И тут Бодо приносит жабу.

Она сидит на его раскрытой ладони и испуганно таращит глаза. Никого не удивляет, что разыгрывается очередное пари, но Бодо никто всерьез не принимает. Сколько дадите, если я откушу этой жабе голову? Ты сколько? — Тридцать пфеннигов. — А ты? — Марку! — А ты? — Катись ты со своей жабой… Разумеется, это безобразие, это всего лишь хвастовство, разумеется, так далеко дело не зайдет, но лица ребят оживляются. Тут Ирена вскакивает и толкает Бодо: убери эту мерзость! И Бодо уносит жабу обратно в сырую порыжелую ботву.

Но вдруг за его спиной вырастает Хаммураби. Интересно, почему его так прозвали и где он был до сих пор. А ну, давай сюда жабу! Итак, сколько дадите, если я откушу ей голову? Ты сколько? А ты? А ты? А ты? Этот знает, с какого конца взяться за дело, тут уж вопросы и ответы чередуются быстрей, да и ставки, кажется, выросли: пятьдесят пфеннигов — ничего — не откусишь — марку — десять пфеннигов — если осмелишься, полторы марки.

Хаммураби, говорит Криста Т., слишком тихо говорит, она сама это чувствует. Вильгельм, ты не сделаешь этого. Она подходит к нему, он лениво отстраняется. Пять восемьдесят, говорит он. Пустячок, а приятно.

Тут на поле все стихает. Слышно только, как испуганно дышит жаба, видно, как пульсирует ее белое брюшко. Он не сделает этого, он не сделает этого… Но Хаммураби уже отогнул жабе передние лапки, обхватил пальцами ее голову и вонзил зубы. Криста Т., учительница, видит, как смыкаются его красивые, ослепительно белые зубы, раз и еще раз. Голова у жабы прочно сидит на туловище.

И опять бьют черного кота о стену сарая. Опять сорочьи яички разлетаются от удара о камень. Опять чья-то рука сметает снег с окоченелого детского личика. Опять смыкаются челюсти.

И этому нет конца.

Криста Т. чувствует, как ползет у нее по спине ледяной холод, снизу вверх. Она поворачивается и уходит. Не отвращение душит ее — скорбь. Вот из ее глаз брызнули слезы, она спускается на полевую тропинку и горько плачет. Проходит довольно много времени, пока за ней прибегает Ирена. До обеда работа идет в полном молчании.

Несколько дней спустя, когда ее более чем странное поведение уже стало предметом пересудов, ее перехватила в коридоре преподавательница биологии: вы меня удивляете, коллега. Я думала, вы родом из деревни. И после этого плакать о какой-то жабе?!

Сейчас, перелистывая ее заметки, я нашла еще один листок, который не замечала раньше. Он тоже имеет касательство к истории с жабой. «Вероятная концовка» — так озаглавлен листок. Он свидетельствует о том, что Криста Т. не желала примириться с голой, неприкрашенной действительностью. И для этой цели предоставила слово деревенской поварихе, которая перед обедом вроде бы сказала: чего там у вас приключилось, фрейлейн? Этот ваш длинный, кудрявый, ну, у него еще имя такое чудное, он лежит на сеновале и плачет-заливается. Сперва он прибежал с таким лицом, будто не в себе, и давай начищать себе зубы над умывальником и рот полоскать, а потом бросился на сено и заревел, как малое дитя.

Подобная концовка — как страстно она, должно быть, мечтала о ней. В глубине души мы всецело на стороне тех, кто мечтает о таких концовках, мечтает тем исступленнее, чем реже они случаются в действительности. Ибо в действительности, надо полагать, произошло нечто более вероятное: директор вызвал ее и кофе на сей раз потчевать не стал. На нее поступила жалоба от родителей ученика, известного под прозвищем Хаммураби: забвение воспитательских обязанностей во время сельскохозяйственной практики. И разве они не правы? Я не хочу объявлять вам выговор, сказал директор. Вы только начинаете. Но не вы ли сами говорили, что трудовое рвение вашего Хамму… ах да, Вильгельма Герлаха, было выше всяких похвал? Что он был среди наиболее прилежных? Вот видите! Думается, на этом фоне дурацкая история с жабой бледнеет. И, уж во всяком случае, мы несем ответственность за то, чтобы по меньшей мере в нашем присутствии ученики не поедали всякую нечисть.



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать