Жанр: Современная Проза » Вильгельм Генацино » Зонтик на этот день (страница 16)


– Если вспомнить, в какие времена все это было сказано, звучит неплохо, – говорю я.

– Сегодня ты бы уже такого не сказал? – спрашивает Мессершмидт.

– Почему не сказал бы? Сказал. Только еще бы добавил, что этот фильм открывает путь к ошибочным суждениям некоторых прытких интерпретаторов.

Мы смеемся.

– Ты, как всегда, в своем репертуаре! – восклицает Мессершмидт. – Хочешь еще кофе?

– Нет, спасибо.

Я прикрываю свою чашку ладонью. Меня несколько смущает то, с каким победоносным видом Мессершмидт преподносит мне свои воспоминания обо мне. При этом я подозреваю, что этим дело не кончится и надо быть готовым к более серьезным конфузам. Мессершмидт подтягивает к себе персик и разрезает его на мелкие кусочки. Из ящика стола он достает десертную вилку и подцепляет ею ломтик за ломтиком, чтобы затем отправить весь улов прямиком себе в рот. Я боюсь, что сейчас он выдаст мне такую же вилку и скажет «Угощайся».

– Ты не хочешь опять у меня поработать? – спрашивает Мессершмидт. – Мы ведь с тобой хорошо работали, правда? Я не знаю, чем ты сейчас занимаешься, но, если надумаешь, всегда пожалуйста.

– Не уверен, что у меня теперь получится, – говорю я, и говорю это только потому, что мне не хочется так сразу отказываться от предложения Мессершмидта.

– Ну сказанул! – говорит Мессершмидт. – Ты что у нас, скромник или только прикидываешься?

Мое самомнение расправляет крылья, тронутое размышлениями Мессершмидта о природе моей скромности. Вот ведь интересуется и того не знает, что я себя чувствую хорошо только тогда, когда, оказавшись в той или иной жизненной ситуации, мне удается скрыть от посторонних хотя бы маленький кусочек своей жизни. Этот странный механизм, которому я не устаю удивляться по сей день, запускается, очевидно, потому, что в тот момент, когда один человек слишком близко приближается к другому, образуется новое «я». Не исключено, что моя задумчивость может разрушить установившийся контакт с Мессершмидтом. Я безнадежно умолк и сижу, внимательно изучая край стола, с которого мой взгляд затем переходит на остатки персика. Мессершмидт, вероятно, относит мое молчание на свой счет, полагая, что я обдумываю его предложение.

– В общем, ты подумай, – говорит Мессершмидт, – и звони.

– Ну, а с Химмельсбахом, значит, ничего не выйдет? – спрашиваю я.

– Нет. Прости, конечно, если я тебя ставлю в неловкое положение по отношению к нему, но Химмельсбах мне даром не нужен.

– Ладно, – говорю я.

Уже по дороге домой я начал колебаться. Может быть, все-таки принять предложение Мессершмидта? В «Генеральанцайгер» я, конечно, могу (мог бы) заработать деньги, которые мне сейчас нужны позарез. Но не это главное. Я больше думаю о Сюзанне. Сюзанна решит, что газетный мир – это что-то необыкновенное, и в отблесках моей славы сможет почувствовать себя, наконец, фигурой значительной. Сзади меня идут какие-то служащие, которые невыносимо громко разговаривают между собой. Я заворачиваю в ближайшую подворотню, чтобы пропустить их. Теперь передо мной идет мужчина, у которого левая нога чуть короче правой. При каждом шаге левая часть тела у него оседает немного вниз, как будто он ходячий ковш. Эта ковшеобразная походка именно то, что мне надо в настоящий момент, думаю я и пытаюсь повторить движения незнакомого прохожего. Перед самым мостом я сталкиваюсь с Анной, за которой я ухаживал тринадцать лет назад и которая дала потом мне полную отставку, сказав напоследок: «Я все-таки для тебя слишком костлявая». Притормозив на секунду, она слегка поворачивает голову и демонстрирует мне отторгающую гладкость левой щеки, давая всем своим видом понять, что она не хочет, чтобы ее задерживали и разговаривали с нею. Я принимаю сигнал и ни на чем не настаиваю. Я только киваю ей на ходу и иду себе дальше, повторяя про себя ее тогдашнюю фразу: «Я все-таки слишком костлявая для тебя». Как странно, что от Анны у меня сохранилось только воспоминание об этой одной-единственной фразе, сказанной ею напоследок. Я бы с удовольствием поговорил с Анной об этом удивительном обстоятельстве, хотя она наверняка уже не помнит о том, что сказала мне тогда, и даже не пыталась сохранить в памяти эту свою реплику, к тому же я сам прекрасно знаю, что странность жизни поддается для меня адекватному выражению только тогда, когда я забрасываю свою куртку в кусты или на кучу щебенки. Мужчина с ковшеобразной походкой достает из кармана брюк леденец, разворачивает фантик и засовывает конфетку в рот. Фантик плавно летит на землю и в тот момент, когда я как раз поравнялся с ним, с нежным шуршанием приземляется на бетонные плиты. Я бы с удовольствием постоял и послушал несколько секунд, как шуршит фантик по бетону. Странность фразы, сказанной некогда Анной, растворяется в шуршании фантика, и мне начинает казаться, что слово «шуршание» как нельзя лучше подходит для обозначения совокупной странности жизни. Мне очень хочется наклониться поближе к этому фантику, которым играет ветер, перегоняя его с места на место. Но как мне бросить своего ковшеобразного спутника, за которым мне хочется еще немножко пройтись, тем более, что я в каком-то смысле благодарен ему за помощь, ведь это он помог подобрать мне новое слово для обозначения странности жизни. Я пытаюсь себе представить, что будет, если я все-таки приму предложение Мессершмидта. Это означает, что я каждый день буду видеть рожи местных начальников, один важнее другого. В ту же секунду на меня нападает легкая тоска, которую я тащу за собою через мост. И одновременно я чувствую легкую боль от

назойливой, неотвязной мысли: не упусти своей выгоды, принимай предложение. С болью я быстро управился, а вот с тоской нужно что-то делать. Она маячит у меня перед носом и все норовит меня повязать. Я решил назвать ее Гертрудой, чтобы мне сподручнее было с нею общаться. Гертруда, отвали! Приятно познакомиться, говорит она. Позвольте представиться – Гертруда Тоска. Можно я вас немножко помучаю? Отвали, повторяю я. Она не слушается. Более того, она вцепляется в меня мертвой хваткой, так что я чувствую ее черное тепло. Она, наверное, думает, что теперь я в полной ее власти. Она оттесняет меня к перилам моста, я стою и смотрю на темную воду. А как насчет того, чтобы расстаться с жизнью ввиду убедительно доказанной ничтожности? Я знаю эти вопросы, от них я теряю дар речи. Гертруда все говорит и говорит, теребит меня, как невоспитанный ребенок. Хотя я уже чувствую, она злится оттого, что я опять не поддаюсь на ее уговоры и не спешу выполнять ее требования. С полминуты еще я борюсь на мосту с Гертрудой и в какой-то момент понимаю – она сдалась. Она, а не я. Из-за этой возни с Гертрудой я, к сожалению, потерял из виду своего ковшеобразного мужчину. Мимо меня медленно проезжает грузовик какой-то стекольной фирмы. Он тащит платформу, на которой у него установлены два огромных витринных стекла. Хорошо бы, если вместо меня разметелило эти стекла, думаю я, прямо сейчас. Но, судя по всему, можно обойтись и без этого. Мне удалось совладать с Гертрудой, во всяком случае пока. Если мне не попадутся на пути еще какие-нибудь препятствия, то в скором времени я окажусь дома. Но радость моя была преждевременна. Не успел я перебраться через мост, как из пешеходной массы выделилась фигура, направившаяся прямо ко мне. Фрау Балькхаузен. Она протянула мне свою маленькую, холодную ладошку и воззрилась на меня.

– Вот выходные скоро, – говорит она, – а я не знаю, чем себя занять.

К сожалению, у меня не хватает духу сказать фрау Балькхаузен, что я только что выдержал тяжелую схватку с Гертрудой и что у меня совершенно нет сил, чтобы думать не то что о чужих выходных, но даже о своих, тем более что все выходные вместе взятые мне уже давно глубоко безразличны.

Я откашлялся.

– Я все думаю и думаю, что бы мне такое предпринять, – говорит фрау Балькхаузен, – но ничего не придумывается. Тогда я начинаю смотреть в окно, но ничего нового там не вижу, все то же, что я видела вчера и позавчера… Может быть, вы мне что-нибудь посоветуете?

– Я? – спрашиваю я.

– Вы ведь все-таки руководите Институтом ярких событий и какой-то там памяти, правда? У вас, вы говорили, есть курсы. Я бы очень хотела пройти такой курс, я уверена, что вы могли бы мне помочь.

Я молча смотрю на фрау Балькхаузен, наверное, слишком долго. Мне становится жалко ее, в ней есть что-то трогательное. Я, правда, и себе-то не знаю как помочь, но почему-то у меня просыпается чувство ответственности за нее. Тем более что фрау Балькхаузен так доверчиво открыла мне тайну своих страданий, – а я не в силах устоять перед такой обезоруживающей доверчивостью.

– Ну, хорошо, – говорю я. – Позвоните мне как-нибудь. В пятницу после обеда, например.

– Обязательно позвоню! Спасибо!

Фрау Балькхаузен радостно кивает головой. Я диктую ей свой номер телефона, который она записывает на спичечном коробке.

– Спасибо, огромное спасибо! – говорит она и уходит.

Я смотрю ей вслед, она идет не оборачиваясь. Она обходит какого-то турка, который вместе со своей зашторенной женой вынимает из большой картонной коробки пластмассовые вешалки для одежды. Чуть позже парочка, нагруженная вешалками, прошествовала мимо меня. Я смотрю на турецкую чету с некоторой благодарностью. Pix вид поддерживает во мне ощущение того, что я снова вернулся на орбиту реальной жизни, оставив где-то далеко мои собственные сложности. Наверное, именно поэтому я больше не думаю о фрау Балькхаузен. Пять минут спустя я уже дома. В последнее время, открывая дверь в свою квартиру, я почему-то все чаще вспоминаю маму: как она приходила домой, а я, тогда еще мальчик, бросался ей навстречу из глубины квартиры. И как она всякий раз вздыхала и говорила: «Ну, дай мне толком войти». И как я немного обижался на нее за то, что она не так радуется, как я. Теперь я захожу в квартиру и вполголоса говорю ту же фразу, которую говорила мне тогда мама. Ну, дай мне толком войти! И ищу взглядом того самого мальчишку, который обиженно сопит где-нибудь в уголке, наблюдая за мной. На какое-то мгновение я чувствую себя одновременно мамой и тем маленьким мальчиком. Потом я думаю, что человек, который пришел домой, это просто человек, который пришел домой, и ничего больше. Это так странно, что мне хочется поскорее открыть окно на кухне. На столе лежит горбушка, которую я еще вчера собирался выбросить. Отщипнув кусок, я отправляю его в рот и медленно жую. Я все еще чувствую себя немножко обиженным, как восьмилетний мальчик, и одновременно раздраженным, как сорокавосьмилетняя мама. Но вот проходит какое-то время, и мое настроение чудесным образом меняется, став вполне пригодным для жизни. Я звоню Мессершмидту и говорю, что принимаю его предложение.



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать