Жанр: Героическая фантастика » Юрий Никитин » Стоунхендж (страница 58)


Томас попробовал зайти с другого конца:

— Но зачем бы мы явились лазутчиками?

— А вы, проклятые жиды, мечтаете о восстановлении вашего Израиля! И все делаете, чтобы восстановить царство жидов, а потом еще и накинуть ярмо на все другие народы. У вас как написано: вы, мол, единственно избранные богом, а все остальные народы — рабочий скот для вас. Только говорящий скот. Друг у друга вам красть нельзя, а у нас — можно!

— Да, но зачем...

— А вы следите за теми, что вас насквозь видит и разоблачает! Все ваши хитрости рассеиваются, как дым, когда звучат слова пана Кичинского. И вам никогда не захватить власть во всем мире, пока я на страже интересов людства!

Палач смерил взглядом могучую фигуру Томаса, затем перевел глаза на калику.

— Каких здоровенных быков привели!.. А у меня на дыбе... гм... ладно...

Томаса, что орал и сыпал руганью, растянули на дыбе. Палач начал поворачивать ворот. Заскрипело, натянулись ремни. Лицо Томаса побагровело, вздулись жилы. Пан Кичинский велел подать ему стул, из другого угла принесли — высокий, с резной спинкой и высокими подлокотниками. Страж смахнул пепел, пан Кичинский опустился легко и настороженно, готовый в любой миг вскочить.

— С какой целью, — спросил он негромко, но властно, — заслали вас в мои земли?

— Мы... сами... — прохрипел Томас.

Палач по знаку Кичинского нажал на ворот сильнее. Томас сцепил зубы. Пан Кичинский чуть подался вперед.

— Ну-ну!.. С порванными жилами ты будешь годен разве что на корм собакам. Но сперва я еще сдеру шкуру. Медленно!.. Говори, что тебе твои верховные жиды велели сделать в моем замке?

— Ка...кие... жиды? — прохрипел Томас сквозь стиснутые зубы.

— Пархатые! Которые хотят весь мир захватить. Думаешь, не знаю, о чем мечтаете?

— Ты безумец....

Пан Кичинский откинулся на спинку кресла, вытянул вперед руку со стиснутым кулаком, оттопырил большой палец. Некоторое время смотрел в синие глаза рыцаря. Потом улыбнулся и резко повернул оттопыренным пальцем вниз. Пан Кичинский, как понял калика, был образованным человеком. Знал, какой жест подавали римские патриции, чтобы победивший гладиатор прикончил раненого собрата.

Томас вскрикнул, жилы на лбу, на шее, по всему телу страшно вздулись. Несколько мгновений слышно было надсадное сопение палача, он налегал на ворот все сильнее, изо всех сил, но рычаг не поддавался. Крупные капли пота побежали по лицу, он напрягся так же, как и Томас, жилы вздулись толстые, как морские канаты.

Пан Кичинский несколько мгновений смотрел, глаза полезли на лоб. Вскочил с проклятием, ухватился за ворот, вдвоем налегли всем весом.

Послышался треск. Жилы лопались одна за другой, сухо, как будто бы пастух звучно бил кнутом, загоняя скот на дорогу в село. Палач и пан Кичинский повалились на пол, барахтались, орали и ругались.

Кичинский вскочил первым, безумным взором обвел дыбу и растянутого пленного рыцаря. Могучая грудь англа вздымалась часто, словно освобожденная от тяжести. Лицо все еще было багровым, крупные капли пота стекали, оставляя мокрые дорожки. В глазах все еще было недоверие.

Палач, стоя на коленях, заголосил жалобным плачущим голосом:

— Я ж говорил, менять надо жилы и ремни!.. Исхудились, истерлись!.. Какого слизняка растянуть — милое дело, а для этих быков надо новенькое, неизношенное!..

Кичинский плюнул, резко повернулся и пошел вверх по ступенькам. Уже от двери повернулся, бросил резко:

— Я пойду посмотрю с башни, нет ли за этими двумя хвостов. Когда вернусь, чтоб все было готово! Даже если у него вместо жил стальная тетива для арбалетов, чтобы они рвались, как паутина!

Дверь за ним захлопнулась, двое стражей остались на ступеньках. Их глаза следили за каждым движением скованных цепями пленников. Палач суетливо развязывал узлы, скрепляющие части дыбы, торопился, обламывал ногти, ругался, срезал их ножом. Новые ремни нашлись тут же, он спешно менял истертые, потел от страха, выпученными глазами оглядывался на закрытую дверь.

Томас следил за палачом налитыми кровью глазами. Калика не двигался. То ли заснул, то ли мыслил о высоком, то ли полагал, что его очередь придет не скоро.

— Сэр калика, — сказал Томас замученным голосом, — а ты... в самом деле не иудей?

Олег очнулся, пробурчал:

— Теперь уже я сам в этом не уверен.

— Вот-вот! Этот зверь обладает таким даром убеждения, что я уже сам засомневался. А что, как я могу проверить, были или нет в моем роду иудеи? Скажем, поколений пять тому?

— Не можешь, — подтвердил Олег. — Это только сами иудеи наверняка скажут, не замутила ли их чистопородную линию кровь какого-нибудь англа или же, упаси боже, сакса. Они все грамотные, им религия велит, а вот ты, который пальцев на руке не сочтешь, не сможешь.

— Тогда я, выходит, не иудей?

— Не чистокровный. Но пану Кичинскому все одно, одна капля в тебе их крови или ведро.

— Гм, он оскорбляет всех неевреев, придавая такое значение одной их капле. Может быть, он сам иудей?

— Скажи ему, — предложил

Олег.

Томас подергался в цепях.

— Сэр калика, я ж не сомневаюсь в твоей храбрости. Я думаю, ты захочешь это доказать, сказав ему в глаза самому.

— Зачем доказывать, — удивился калика, — если ты не сомневаешься?

Палач закончил затягивать последний узел, когда дверь с грохотом распахнулась. Кичинский явился в сопровождении мрачных молодых стражей. Они были в черном, угрюмые и злые. Оружием обвешались с головы до ног, чтобы за версту было видно, что они молодые и не шибко опытные. Если их захватить, подумал Томас невольно, целый отряд можно вооружить, еще и останется.

Глядя с удовлетворением, как разжигают огонь в жаровне, пан Кичинский сам перемешал угли. Его лицо, освещенное снизу багровым светом, выглядело не просто жестоким, а мордой дикого зверя.

— Сейчас вы мне все расскажете, — пообещал он зловеще, — будете рассказывать наперебой... Будете умолять выслушать...

Томас с усилием повернул голову.

— Сэр калика... Какой сегодня день?

— Понедельник, а что?

— О Господи... Тяжко начинается неделя.

— Ерунда, — прохрипел Олег. — Все наши несчастья начались с того дня, когда ты, дурень, взял с собой эту женщину...

— Сэр калика... Христианин должен прощать своих врагов.

— Ну, разве что зарубив сперва.

— Я не смог бы зарубить женщину, даже так подло предавшую нас.

— Еще бы, — сказал Олег саркастически. — С такими лиловыми глазами и таким странным именем!

Палач подошел к пленникам с расплавленным железом. Пан Кичинский, насторожившись, спросил:

— С какими-такими странными?

— Тварь с лиловыми глазами? Ее звали Яра, я хотел бы, чтобы она и тебе встретилась!

Кичинский смотрел на него с нехорошей улыбкой.

— Я бы тоже хотел... Эй, позвать сюда вещуна! Или вещунью.

Страж выскочил опрометью, вскоре вернулся с неопрятной старухой. Она тряслась всем телом, ее вели под руки. Палач тем временем приложил железо к груди Олега. Тот стиснул зубы, зашипело, по всему подвалу пошел запах жареного мяса.

Кичинский обернулся.

— Погодь, я не хочу ничего пропустить. Эй, ведьма, поищи-ка мою племянницу. Не найдешь — кожу сдеру и на барабан натяну!

Старуха начала бормотать, двигать в воздухе руками. Возникло серое облачко, к нему двигались смутные тени. Кичинский от нетерпения начал притоптывать, сопел зло. Донесся слабый свист, словно они стояли на высокой башне. Кичинский вскинул руку, все замерли, почти перестали дышать. Едва слышный голос сказал досадливо прямо из воздуха:

— Это ты, старая Ива... Что ты хочешь на этот раз?

Кичинский сказал торопливо:

— Яра, дорогая! Это я, твой любящий дядя...

— Дядя, мне очень некогда, — произнес голос, в котором Томас с бьющимся сердцем узнал голос спасенной им, а теперь уже выяснилось, что и не спасенной, женщины.

— Яра, — сказал он умоляюще, — ты обещала навестить меня, но вот уже пять лет...

— Дядя, я не смогу появиться у тебя еще столько же. Я очень занята.

Кичинский сказал печально:

— Столько же... Это значит, что вообще меня не увидишь. А у меня нет наследника, все готовил для тебя...

Томас повернул голову к калике, тот скривил губы, кивнул, мол, оказывается, еще в хорошее время попали сюда, Хуже, когда эта зверюка с лиловыми глазами была бы хозяйкой. Дай тебе бог здоровья, лютый князь-разбойник.

— Дядя, мне некогда...

Ее голос стал отдаляться, облачко рассеивалось в спертом воздухе. Старуху еле держали, она тряслась и пыталась опуститься на пол. Кичинский сказал потерянно, извиняющимся тоном:

— Да я что, я не хотел тебя тревожить... Знаю, ты избегаешь меня... Эти двое бродяг растревожили душу...

В мертвой тишине донесся слабый возглас, затем едва слышное:

— Двое?.. Они кто?..

— Один — калика, другой — куча железа...

Томас изо всех сил напрягал слух, но, как и князь, ничего не слышал. Старуху трясло, воздух на месте облачка чуть посерел. Кичинский заорал:

— Яра? Говори еще!

Голос был едва слышен, но в нем Томас различил ликование:

— Дядя! Я так давно тебя не видела!.. Почему-то я так соскучилась... Я сегодня же...

Старуха рухнула без памяти. Голос прервался, облачко растаяло без следа. Стражи смотрели на пана Кичинского остолбенело. Тот медленно повернулся к пленникам. Глаза вылезли на лоб, челюсть отвисла до колен.

— Не знаю... Не знаю, кто вы и что вы есть... но если моя любимая племянница... прибудет ко мне... то... Эй, стража! Расковать, одеть, искупать, накормить, напоить, пятки почесать. Нет, сперва искупать, потом обедать... Для меня нет дороже гостей, чем те, ради которых Яра готова приехать навестить своего старого дядю. 



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать