Жанр: Детективная Фантастика » Флетчер Нибел » Исчезнувший (страница 4)


— Я думаю, Мигель прав, — сказала она. — Даже подумать противно, что…

Но тут сразу две лампочки замигали на пятиглазом пульте-чудовище и призвали ее в мир неотложных дел. «Пресса», — проворковала она, и прядь ее волос опять нежно обвили телефонную трубку.

Мне самому нужно было ответить на несколько звонков, и я проработал до половины четвертого, пока президент не сообщил по зеленому телефону, что готов меня принять.

Каждый раз, когда я входил в овальный кабинет с окнами на розарий, меня поражала одна и та же мысль: Пол Роудбуш выглядит именно так, как должен выглядеть президент. Он был высокого роста и мощного телосложения, однако без лишнего жира и без брюшка. Густые волосы, когда-то черные, теперь почти совершенно поседели. Подобно Эйзенхауэру, он обладал врожденной сдержанностью, подобающей его посту. Однако улыбка, которой он вас встречал, была на редкость искренней и добродушной. Каждый посетитель, если он только не был явным мерзавцем, нравился Полу Роудбушу с первого взгляда, и при этом, — я убежден, — он горячо надеялся, что время не заставит его разочароваться. В его улыбке не было фальши. Даже его политические противники оттаивали, встречаясь с ним. И женщинам нравилось его лицо. Они находили в нем силу и надежность — в упрямом подбородке, в густых бровях и в добрых морщинках на щеках.

Пол Роудбуш был удивительно цельным человеком. Его мысль не омрачали сомнения и неуверенность, столь свойственные интеллигентам, которых он собрал вокруг себя, чтобы они помогали ему руководить страной. Если он злился, то открыто, но почти никогда не бывал мрачен. Решения он принимал достаточно быстро и не менее быстро умел исправлять свои ошибки. О, они у него бывали, и еще какие, но ничто не могло поколебать его уверенности в себе. «Самое страшное заблуждение для руководителя, — любил он повторять, — это думать, что он во всех случаях прав. Шестидесяти процентов более чем достаточно для среднего человека, и я стараюсь придерживаться этой нормы». Из этого правила он делал единственное исключение — решение президента применить большую бомбу должно быть безошибочным. Всякий раз, когда речь заходила об атомном оружии, Роудбуш говорил: «Никаких ошибок! Здесь я должен быть прав на все сто процентов».

И в то же время в характере Пола была какая-то наивность; я уверен, избиратели это чувствовали и это им нравилось. Несмотря на свой возраст — пятьдесят восемь лет, — несмотря на то, что ему тридцать лет подряд пришлось вариться в одном котле с самыми закоренелыми политиканами, он сохранил почти ребяческую уверенность в том, что сумеет изменить мир к лучшему, если только приложит достаточно сил и пойдет достаточно далеко по новому пути. Он был куда большим оптимистом, чем я. Он верил в прогресс, в людей и во всевозможные идеалы, связанные со славным прошлым Америки, — идеалы, в которых сам я давно разочаровался. В этой убежденности была его сила и одновременно его уязвимость.

Ему были свойственны некоторые странности, забавлявшие меня. Например, он очень гордился своей шевелюрой. Для него, как для Самсона, густые волосы были своего рода символом силы, и я подозреваю, что про себя он считал лысеющих мужчин, вроде своего друга Стива Грира, уже не совсем полноценными, хотя старая поговорка утверждает обратное. Роудбуш ухаживал за своими волосами, как за бесценным садом. Он энергично расчесывал их щеткой раза по три, по четыре на дню.

В тот день, в четверг, когда я вошел к нему в кабинет, президент встретил меня как обычно. Он отложил газету, которую читал, и поднял очки на свою роскошную седую шевелюру, и они уставились в потолок, как глаза удивленной совы. Теплая улыбка осветила его лицо. Он встал, обошел стол и уселся на его угол рядом с единственным настольным украшением — набором авторучек, нелепо торчавших из головы золотого ослика, как длинные уши-антенны.

— Ну как там ваша шепчущая Джилл? — спросил он. Президент знал все, что происходит в Белом доме.

— Перечитывает Дайлэна Томаса, — ответил я. — Утверждает, что у него «хореографическое воображение», хотя, что это означает, никому не известно.

— Надеюсь, вы ее не обижаете?

— Стараюсь, как могу.

Личная жизнь президента была удивительно банальной, видимо, именно поэтому он любил сплетни и живо интересовался всеми скандалами и скоротечными романами Вашингтона. Но тут я должен покаяться в некоторой предвзятости к Элен Роудбуш: мне никогда не нравились женщины ее типа. Она была одной из тех бесцветных дам, которые настолько озабочены проблемой «а что люди скажут?», что просто неспособны сформировать и сохранить свою собственную индивидуальность. Я подозревал, хотя и не имел тому доказательств, что Пол и Элен Роудбуш большую часть жизни прожили, строго соблюдая некий договор, по которому интимная близость была частью некоего протокола.

— Итак, чем сегодня озабочены наши мальчики? — спросил Роудбуш.

Я перечислил с полдюжины вопросов, связанных с новостями, на которые следовало реагировать. Приблизительные ответы я уже подготовил, и он согласился со всеми, за исключением одного, который переиначил по-своему. В тот день вопреки обыкновению ничего серьезного не предвиделось, — хоть какое-то разнообразие! Август у нас проходил на редкость мирно. Оппозиционная партия заполняла газеты заголовками о своей Гудзоновской конференции и о выдвижении губернатора Иллинойса Стэнли Уолкотта кандидатом на пост президента. Он должен был выступить соперником Роудбуша на ноябрьских выборах. Мы считали, что справимся с ним шутя. Общественный опрос подтверждал это. Единственным нашим настоящим противником была наша самонадеянность.

Мы покончили с моим списком за пять минут, и тогда президент сказал:

— Мне звонил Стив. Он сообщил о просьбе Мигеля Лумиса и сказал, что подробности я узнаю

от вас.

Я рассказал ему о нашей встрече в конторе Стивена Грира и о подозрениях Мигеля Лумиса. Когда я заговорил, президент вернулся к своему креслу и сел. Он слушал меня, положив подбородок на скрещенные пальцы.

— Дело паршивое, господин президент, — закончил я. — Хотя бы из-за Барни Лумиса мы обязаны дать юному Майку какой-то ответ.

Я сослался на Барни Лумиса, потому что никогда не обсуждал с президентом дела ЦРУ, Службы безопасности или каких-либо других секретных ведомств. Этим занимался сам президент.

— «Поощрение», — сказал он, как бы пробуя слово на вкус.

— Да, — сказал я. — У меня нет права задавать вопросы, и, надеюсь, вы понимаете, что я только передаю вам слова Мигеля…

— Об этом не беспокойтесь, — оборвал он, — «Физики». — Он нахмурился. — «Поощрительный фонд». Это о чем-нибудь говорит вам, Джин?

— Ни о чем, сэр. Я уже сказал Майку, что никогда об этом не слышал.

Несколько минут он сидел неподвижно, в раздумье. Потом проговорил:

— Джин, если это дела ЦРУ, то я ничего не знаю. Не могу поверить, что это их затея. Артур, конечно, старается, но эта история с молодыми учеными… Нет, я уверен, он бы мне сказал. Тут что-то не так.

— Допускаю, — сказал я. — В конце концов Майк не специалист по расследованиям. Молодые люди склонны к скоропалительным выводам.

— Да, — согласился он. И после новой паузы: — Все-таки я бы хотел послушать, что скажет об этом Артур.

Он щелкнул тумблером интерфона, связанного с его секретаршей Грейс Лаллей.

— Грейс, позвоните, пожалуйста, Артуру Ингрему и назначьте ему на завтра встречу здесь в три часа… Что? Ну, хорошо, пусть будет в половине пятого. Благодарю.

Президент откинулся в кресле.

— Приходите тоже завтра в половине пятого. Вы только обрисуете положение в общих чертах, а там посмотрим.

— Стив тоже придет?

Он нахмурился.

— Вряд ли… Не думаю, чтобы это было необходимо… Впрочем… До сих пор Ингрем все делал по своему усмотрению, и мы, как вы знаете, ни разу не могли его взнуздать. Если бы не избирательная кампания и не его связи в конгрессе…

Он не договорил, но я не хуже его знал, что он хотел сказать: Артур Виктор Ингрем достался Роудбушу в наследство от предыдущего правительства. Ему бы, конечно, хотелось видеть на этом посту своего человека, однако приходилось считаться с реальностью. В момент избрания Роудбуша сторонники Ингрема были настолько сильны и влиятельны, что попытка отстранить его привела бы к немедленному взрыву.

В обеденных залах уединенной крепости ЦРУ, среди лесов Лангли, штат Вирджиния, конгрессменов еженедельно угощали не только отбивными на ребрышках и земляничным муссом, но и тщательно процеженной информацией секретных служб. Апартаменты самого Ингрема и его ближайших сотрудников занимали весь фасад на верхнем этаже здания, огромного как авианосец. В отличие от голой безликости большинства правительственных учреждений служебные помещения ЦРУ были отделаны с не меньшим вкусом и роскошью, чем в привилегированном клубе. Небольшие группы в пять-шесть человек Ингрем обычно принимал в своей личной столовой, где кресла с высокими спинками и обивкой из синего вельвета торжественно стояли вдоль стен, оклеенных серо-синими тиснеными обоями; отсюда открывался вид на лесистый холм над рекой Потомак, которая разделяла штаты Мэриленд и Вирджиния. Для встреч с более многочисленными гостями использовалась служебная столовая по другую сторону коридора. Здесь преобладали мягкие золотистые тона, а на полу лежал толстый коричневый ковер. Обе столовые обслуживали безмолвные официанты, отобранные после самой тщательной проверки. Ингрем требовал безупречного сервиса и изысканных блюд. Его повар был самым лучшим из всех работавших в правительственных учреждениях.

В застольных беседах лидеры из Капитолия знакомились с самыми секретными сведениями, и даже свежеиспеченные сенаторы и конгрессмены подбирали крохи разведывательной информации, неизменно пробуждающие в них охотничий азарт. На этих сборищах Ингрем выглядел весьма импозантно; за обедом он был очаровательным светским хозяином, а позднее, скрываясь за паутиной дыма от своей тонкой сигары, иной раз даже приоткрывал завесу над деятельностью своих агентов в какой-либо стране.

Обычно он выбирал маленькую страну, далекую от бурь дипломатической борьбы между Западом и Востоком. Ингрем завораживал слушателей пространными рассуждениями об идеологии, привычках и пристрастиях глав этой страны, об их продажности и их любовницах. Время от времени Ингрем называл имя какого-нибудь второстепенного правительственного чиновника этой страны, состоящего на содержании ЦРУ, и как бы невзначай упоминал его агентурную кличку или номер. Обрисовывая это сложное переплетение интриг, корыстолюбия и всяческих пороков, Ингрем преследовал несколько целей. Он хотел показать безошибочность и тонкость методов ЦРУ, отмести на этот счет всякие сомнения. Он щекотал самолюбие тех, кто стремился попасть в число избранных, приобщенных к тайне, а таких среди его слушателей, как правило, было большинство. А главное, он стремился подчеркнуть свое уважение к американскому правительству, свою якобы непоколебимую веру в неподкупность и лояльность конгрессменов, свою готовность выложить на стол все карты, чтобы члены законодательного собрания могли убедиться в его искренности.



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать