Жанр: Русская Классика » Владимир Набоков » Пьесы в прозе (страница 2)


Антонина Павловна.

Кто?

Трощейкин.

Не знаю, -- я вас спрашиваю.

Любовь.

Алеша сегодня в милом, шутливом настроении. Что, мамочка, что ты хочешь до завтрака делать? Хочешь, пойдем погулять? К озеру? Или зверей посмотрим?

Антонина Павловна.

Каких зверей?

Любовь.

На пустыре цирк остановился.

Трощейкин.

И я бы пошел с вами. Люблю. Принесу домой какой-нибудь круп или старого клоуна в партикулярном платье.

Антонина Павловна.

Нет, я лучше утром поработаю. Верочка, должно быть, зайдет... Странно, что от Миши ничего не было... Слушайте, дети мои, я вчера вечером настрочила еще одну такую фантазию, -- из цикла "Озаренные Озера".

Любовь.

А, чудно. Смотри, погода какая сегодня жалкая. Не то дождь, не то... туман, что ли. Не верится, что еще лето. Между прочим, ты заметила, что Марфа преспокойно забирает по утрам твой зонтик?

Антонина Павловна.

Она только что вернулась и очень не в духах. Неприятно с ней разговаривать. Хотите мою сказочку прослушать? Или я тебе мешаю работать, Алеша?

Трощейкин.

Ну, знаете, меня и землетрясение не отвлечет, если засяду. Но сейчас я просто так. Валяйте.

Антонина Павловна.

А может, вам, господа, не интересно?

Любовь.

Да нет, мамочка. Конечно, прочти.

Трощейкин.

А вот почему вы, Антонина Павловна, пригласили нашего маститого? Все ломаю себе голову над этим вопросом. На что он вам? И потом, нельзя так: один ферзь, а все остальные -- пешки.

Антонина Павловна.

Вовсе не пешки. Мешаев, например.

Трощейкин.

Мешаев? Ну, знаете...

Любовь.

Мамочка, не отвечай ему, -- зачем?

Антонина Павловна.

Я только хотела сказать, что Мешаев, например, обещал привести своего брата, оккультиста.

Трощейкин.

У него брата нет. Это мистификация.

Антонина Павловна.

Нет, есть. Но только он живет всегда в деревне. Они даже близнецы.

Трощейкин.

Вот разве что близнецы...

Любовь.

Ну, где же твоя сказка?

Антонина Павловна.

Нет, не стоит. Потом как-нибудь.

Любовь.

Ах, не обижайся, мамочка. Алеша!

Трощейкин.

Я за него.

Звонок.

Антонина Павловна.

Да нет... Все равно... Я сперва перестукаю, а то очень неразборчиво.

Любовь.

Перестукай и приди почитать. Пожалуйста!

Трощейкин.

Присоединяюсь.

Антонина Павловна.

Правда? Ну ладно. Тогда я сейчас.

Уходя, сразу за дверью, она сталкивается с Ревшиным. который сперва слышен, потом виден: извилист, черная бородка, усатые брови, щеголь. Сослуживцы его прозвали: волосатый глист.

Ревшин (за дверью).

Что, Алексей Максимович вставши? Жив, здоров? Все хорошо? Я, собственно, к нему на минуточку. (Трощейкину.) Можно?

Трощейкин.

Входите, сэр, входите.

Ревшин.

Здравствуйте, голубушка. Здравствуйте, Алексей Максимович. Все у вас в порядке?

Трощейкин.

Как он заботлив, а? Да, кроме финансов, все превосходно.

Ревшин.

Извините, что внедряюсь к вам в такую рань. Проходил мимо, решил заглянуть.

Любовь.

Хотите кофе?

Ревшин.

Нет, благодарствуйте. Я только на минуточку. Эх, кажется, я вашу матушку забыл поздравить. Неловко как...

Трощейкин.

Что это вы нынче такой -- развязно-нервный?

Ревшин.

Да нет, что вы. Вот, значит, как. Вы вчера вечером сидели дома?

Любовь.

Дома. А что?

Ревшин.

Просто так. Вот, значит, какие дела-делишки... Рисуете?

Трощейкин.

Нет. На арфе играю. Да садитесь куда-нибудь.

Пауза.

Ревшин.

Дождик накрапывает.

Трощейкин.

А, интересно. Еще какие новости?

Ревшин.

Никаких, никаких. Так просто. Сегодня я шел, знаете, и думал: сколько лет мы с вами знакомы, Алексей Максимович? Семь, что ли?

Любовь.

Я очень хотела бы понять, что случилось.

Ревшин.

Ах, пустяки. Так, деловые неприятности.

Трощейкин.

Ты права, малютка. Он как-то сегодня подергивается. Может быть, у вас блохи? Выкупаться нужно?

Ревшин.

Все изволите шутить, Алексей Максимович. Нет. Просто вспомнил, как был у вас шафером и все такое. Бывают такие дни, когда вспоминаешь.

Любовь.

Что это: угрызения совести?

Ревшин.

Бывают такие дни... Время летит... Оглянешься...

Трощейкин.

О, как становится скучно... Вы бы, сэр, лучше зашли в библиотеку и кое-что подчитали: сегодня днем будет наш маститый. Пари держу, что он явится в смокинге, как было у Вишневских.

Ревшин.

У Вишневских? Да, конечно... А знаете, Любовь Ивановна, чашечку кофе я, пожалуй, все-таки выпью.

Любовь.

Слава тебе боже! Решили наконец. (Уходит.)

Ревшин.

Слушайте, Алексей Максимович, -- потрясающее событие! Потрясающе-неприятное событие!

Трощейкин.

Серьезно?

Ревшин.

Не знаю, как вам даже сказать. Вы только не волнуйтесь, -- и, главное, нужно от Любови Ивановны до поры до времени скрыть.

Трощейкин.

Какая-нибудь... сплетня, мерзость?

Ревшин.

Хуже.

Трощейкин.

А именно?

Ревшин.

Неожиданная и ужасная вещь, Алексей Максимович!

Трощейкин.

Ну так скажите, черт вас дери!

Ревшин.

Барбашин вернулся.

Трощейкин.

Что?

Ревшин.

Вчера вечером. Ему скостили полтора года.

Трощейкин.

Не может быть!

Ревшин.

Вы не волнуйтесь. Нужно об этом потолковать, выработать какой-нибудь модус вивенди.

Трощейкин.

Какое там вивенди... хорошо вивенди. Ведь... Что же теперь будет? Боже мой... Да вы вообще шутите?

Ревшин.

Возьмите себя в руки. Лучше бы нам с вами куда-нибудь... (Ибо возвращается Любовь.)

Любовь.

Сейчас вам принесут. Между прочим, Алеша, она говорит, что фрукты... Алеша, что случилось?

Трощейкин.

Неизбежное.

Ревшин.

Алексей Максимович, Алеша, друг мой, мы сейчас с вами выйдем. Приятная утренняя свежесть, голова пройдет, вы меня проводите...

Любовь.

Я немедленно хочу знать. Кто-нибудь умер?

Трощейкин.

Ведь это же, господа, чудовищно смешно. У меня, идиота, только что было еще полтора года в запасе. Мы бы к тому времени давно были бы в другом городе, в другой стране, на другой планете. Я не понимаю: что это -западня? Почему никто нас загодя не предупредил? Что за гадостные порядки? Что это за ласковые судьи? Ах, сволочи! Нет, вы подумайте! Освободили досрочно... Нет, это... это... Я буду жаловаться! Я...

Ревшин.

Успокойтесь, голубчик.

Любовь (Ревшину).

Это правда?

Ревшин.

Что -- правда?

Любовь.

Нет -- только не поднимайте бровей. Вы отлично понимаете, о чем я спрашиваю.

Трощейкин.

Интересно знать, кому выгодно это попустительство. (Ревшину.) Что вы молчите? Вы с ним о чем-нибудь?..

Ревшин.

Да.

Любовь.

А он как -- очень изменился?

Трощейкин.

Люба, оставь свои идиотские вопросы. Неужели ты не соображаешь, что теперь будет? Нужно бежать, а бежать не на что и некуда. Какая неожиданность!

Любовь.

Расскажите же.

Трощейкин.

Действительно, что это вы как истукан... Жилы тянете... Ну!

Ревшин.

Одним словом... Вчера около полуночи, так, вероятно, в три четверти одиннадцатого... фу, вру... двенадцатого, я шел к себе из кинематографа на вашей площади и, значит, вот тут, в нескольких шагах от вашего дома, по той стороне, -- знаете, где киоск, -- при свете фонаря, вижу -- и не верю глазам -- стоит с папироской Барбашин.

Трощейкин.

У нас на углу! Очаровательно. Ведь мы, Люба, вчера чуть-чуть не пошли тоже: ах, чудная фильма, ах, "Камера обскура" -- лучшая фильма сезона!.. Вот бы и ахнуло нас по случаю сезона. Дальше!

Ревшин.

Значит, так. Мы в свое время мало встречались, он мог забыть меня... но нет: пронзил взглядом, -- знаете, как он умеет, свысока, насмешливо... и я невольно остановился. Поздоровались. Мне было, конечно, любопытно. Что это, говорю, вы так преждевременно вернулись в наши края?

Любовь.

Неужели вы прямо так его и спросили?

Ревшин.

Смысл, смысл был таков. Я намямлил, сбил несколько приветственных фраз, а сделать вытяжку из них предоставил ему, конечно. Ничего, произвел. Да, говорит, за отличное поведение и по случаю официальных торжеств меня просили очистить казенную квартиру на полтора года раньше. И смотрит на меня: нагло.

Трощейкин.

Хорош гусь! А? Что такое, господа? Где мы? На Корсике? Поощрение вендетты?

Любовь (Ревшину).

И тут, по-видимому, вы несколько струсили?

Ревшин.

Ничуть. Что ж, говорю, собираетесь теперь делать? "Жить, говорит, жить в свое удовольствие", -- и со смехом на меня смотрит. А почему, спрашиваю, ты, сударь, шатаешься тут в потемках?.. То есть я это не вслух, но очень выразительно подумал -- он, надеюсь, понял. Ну и -- расстались на этом.

Трощейкин.

Вы тоже хороши. Почему не зашли сразу? Я же мог -- мало ли что -- выйти письмо опустить, что тогда было бы? Потрудились бы позвонить, по крайней мере.

Ревшин.

Да, знаете, как-то поздно было... Пускай, думаю, выспятся.

Трощейкин.

Мне-то не особенно спалось. И теперь я понимаю, почему!

Ревшин.

Я еще обратил внимание на то, что от него здорово пахнет духами. В сочетании с его саркастической мрачностью это меня поразило, как нечто едва ли не сатанинское.

Трощейкин.

Дело ясно. О чем тут разговаривать... Дело совершенно ясно. Я всю полицию на ноги поставлю! Я этого благодушия не допущу! Отказываюсь понимать, как после его угрозы, о которой знали и знают все, как после этого ему могли позволить вернуться в наш город!

Любовь.

Он крикнул так в минуту возбуждения.

Трощейкин.

А, вызбюздение... вызбюздение... это мне нравится. Ну, матушка, извини: когда человек стреляет, а потом видит, что ему убить наповал не удалось, и кричит, что добьет после отбытия наказания, -- это... это не возбуждение, факт, кровавый, мясистый факт... вот что это такое! Нет, какой же я был осел. Сказано было -- семь лет, я и положился на это. Спокойно думал: вот еще четыре года, вот еще три, вот еще полтора, а когда останется полгода -лопнем, но уедем... С приятелем на Капри начал уже списываться... Боже мой! Бить меня надо.

Ревшин.

Будем хладнокровны, Алексей Максимович. Нужно сохранить ясность мысли и не бояться... хотя, конечно, осторожность -- и вящая осторожность -необходима. Скажу откровенно: по моим наблюдениям, он находится в состоянии величайшей озлобленности и напряжения, а вовсе не укрощен каторгой. Повторяю: я, может быть, ошибаюсь.

Любовь.

Только каторга ни при чем. Человек просто сидел в тюрьме.

Трощейкин.

Все это ужасно!

Ревшин.

И вот мой план: к десяти отправиться с вами, Алексей Максимович, в контору к Вишневскому: раз он тогда вел ваше дело, то и следует к нему прежде всего обратиться. Всякому понятно, что вам нельзя так жить -- под угрозой... Простите, что тревожу тяжелые воспоминания, но ведь это произошло в этой именно комнате?

Трощейкин.

Именно, именно. Конечно, это совершенно забылось, и вот мадам обижалась, когда я иногда в шутку вспоминал... казалось каким-то театром, какой-то где-то виденной мелодрамой... Я даже иногда... да, это вам я показывал пятно кармина на полу и острил, что вот остался до сих пор след крови... Умная шутка.



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать