Жанр: Русская Классика » Владимир Набоков » Пьесы в прозе (страница 7)


Дядя Поль.

Предпочитаю стоять.

Звонок.

Тетя Женя.

Не понимаю. Он это рассказывал так красочно, так хорошо, а теперь у него что-то заскочило. Может быть, потом разойдется. (Мужу.) Ты мне не нравишься последнее время.

Входит Ревшин, пропуская вперед старушку Николадзе, сухонькую, стриженую, в черном, и Известного писателя: он стар, львист, говорит слегка в нос, медленно и веско, не без выигрышных прочищений горла позади слов, одет в смокинг.

Антонина Павловна.

А, наконец!

Писатель.

Ну что же... Надо вас поздравить, по-видимому.

Антонина Павловна. Как я рада вас видеть у себя! Я все боялась, что вы, залетный гость, невзначай умчитесь.

Писатель.

Кажется, я ни с кем не знаком...

Николадзе.

Поздравляю. Конфетки. Пустячок.

Антонина Павловна.

Спасибо, голубушка. Что это вы, право, тратитесь на меня!

Писатель (Вере).

С вами я, кажется, встречался, милая.

Вера.

Мы встречались на рауте у Н. Н., дорогой Петр Николаевич.

Писатель.

На рауте у Н. Н. ... А! Хорошо сказано. Я вижу, вы насмешница.

Любовь.

Что вам можно предложить?

Писатель.

Что вы можете мне предложить... Нда. Это у вас что: кутья? А, кекс. Схож. Я думал, у вас справляются поминки.

Любовь.

Мне нечего поминать, Петр Николаевич.

Писатель.

А! Нечего... Ну, не знаю, милая. Настроение что-то больно фиолетовое. Не хватает преосвященного.

Любовь.

Чего же вам предложить? Этого?

Писатель.

Нет. Я -- антидульцинист: противник сладкого. А вот вина у вас нету?

Антонина Павловна.

Сейчас будет моэт, Петр Николаевич. Любушка, надо попросить Ревшина откупорить.

Писатель.

А откуда у вас моэт? (Любови.) Все богатеете?

Любовь.

Если хотите непременно знать, то это виноторговец заплатил мужу натурой за поясной портрет.

Писатель.

Прекрасно быть портретистом. Богатеешь, рогатеешь. Знаете, ведь по-русски "рогат" -- значит "богат", а не что-нибудь будуарное. Ну а коньяку у вас не найдется?

Любовь.

Сейчас вам подадут.

Вагабундова.

Петр Николаевич, извините вдову...

Вижу вас наконец наяву.

Страшно польщена.

И не я одна.

Все так любят ваши произведенья.

Писатель.

Благодарю.

Вагабундова.

А скажите ваше сужденье...

Насчет положенья?

Писатель.

Насчет какого положенья, сударыня?

Вагабундова.

Как, вы не слыхали?

Вернулся тот, которого не ждали.

Антонина Павловна (взяла у Марфы из рук).

Вот, пожалуйста.

Писатель.

Да, мне об этом докладывали. (Любови.) А что, милая, поджилочки у вас трепещут? Дайте посмотреть... Я в молодости влюбился в одну барышню исключительно из-за ее поджилочек.

Любовь.

Я ничего не боюсь, Петр Николаевич.

Писатель.

Какая вы отважная. Нда. У этого убийцы губа не дура.

Николадзе.

Что такое? Я ничего не понимаю... Какая дура? Какой убийца? Что случилось?

Писатель.

За ваше здоровье, милая. А коньяк-то у вас того, неважнец.

Элеонора Шнап (к Николадзе).

О, раз вы ничего не знаете, так я вам расскажу.

Вагабундова.

Нет, я.

Очередь моя.

Элеонора Шнап.

Нет, моя. Оставьте, не мешайтесь.

Любовь.

Мамочка, пожалуйста.

Антонина Павловна.

Когда вы пришли, Петр Николаевич, я собиралась прочитать присутствующим одну маленькую вещь, но теперь я при вас что-то не смею.

Писатель.

Притворство. Вам будет только приятно. Полагаю, что в молодости вы лепетали между поцелуями, как все лживые женщины.

Антонина Павловна.

Я давно-давно это забыла, Петр Николаевич.

Писатель.

Ну, читайте. Послушаем.

Антонина Павловна.

Итак, это называется "Воскресающий Лебедь".

Писатель.

Воскресающий лебедь... умирающий Лазарь... Смерть вторая и заключительная... А, неплохо...

Антонина Павловна.

Нет, Петр Николаевич, не Лазарь: лебедь.

Писатель.

Виноват. Это я сам с собой. Мелькнуло. Автоматизм воображения.

Трощейкин (появляется в дверях и оттуда).

Люба, на минутку.

Любовь.

Иди сюда, Алеша.

Трощейкин.

Люба!

Любовь.

Иди сюда. Господину Куприкову тоже будет интересно.

Трощейкин.

Как знаешь.

Входит с Куприковым и репортером. Куприков -- трафаретно-живописный живописец, в плечистом пиджаке и темнейшей рубашке при светлейшем галстуке. Репортер -- молодой человек с пробором и вечным пером.

Вот это Игорь Олегович Куприков. Знакомьтесь. А это господин от газеты, от "Солнца": интервьюировать.

Куприков (Любови).

Честь имею... Я сообщил вашему супругу все, что мне известно.

Вагабундова.

Ах, это интересно! Расскажите, что вам известно!

Тетя Женя.

Вот теперь... Поль! Блесни! Ты так чудно рассказывал. Поль! Ну же... Господин Куприков, Алеша, -- вот мой муж тоже...

Дядя Поль.

Извольте. Это случилось так. Слева, из-за угла, катилась карета "скорой помощи", справа же мчалась велосипедистка -- довольно толстая дама, в красном, насколько я мог заметить, берете.

Писатель.

Стоп. Вы лишаетесь слова. Следующий.

Вера.

Пойдем, дядя Поль, пойдем, мой хороший. Я дам тебе мармеладку.

Тетя Женя.

Не понимаю, в чем дело... Что-то в нем испортилось.

Куприков (Писателю).

Разрешите?

Писатель.

Слово предоставляется художнику Куприкову.

Любовь (мужу).

Я не знаю, почему нужно из всего этого делать какой-то кошмарный балаган. Почему ты привел этого репортера с блокнотом? Сейчас мама собирается читать. Пожалуйста, не будем больше говорить о Барбашине.

Трощейкин.

Что я могу... Оставь меня в

покое. Я медленно умираю. (Гостям.) Который час? У кого-нибудь есть часы?

Все смотрят на часы.

Писатель.

Ровно пять. Мы вас слушаем, господин Куприков.

Куприков.

Я только что докладывал Алексею Максимовичу следующий факт. Передам теперь вкратце. Проходя сегодня в полтретьего через городской сад, а именно по аллее, которая кончается урной, я увидел Леонида Барбашина сидящим на зеленой скамье.

Писатель.

Да ну?

Куприков.

Он сидел неподвижно и о чем-то размышлял. Тень листвы красивыми пятнами лежала вокруг его желтых ботинок.

Писатель.

Хорошо... браво...

Куприков.

Меня он не видел, и я за ним наблюдал некоторое время из-за толстого древесного ствола, на котором кто-то вырезал -- уже, впрочем, потемневшие -инициалы. Он смотрел в землю и думал тяжелую думу. Потом изменил осанку и начал смотреть в сторону, на освещенный солнцем лужок. Через минут двадцать он встал и удалился. На пустую скамью упал первый желтый лист.

Писатель.

Сообщение важное и прекрасно изложенное. Кто-нибудь желает по этому поводу высказаться?

Куприков.

Из этого я заключил, что он замышляет недоброе дело, а потому обращаюсь снова к вам, Любовь Ивановна, и к тебе, дорогой Алеша, при свидетелях, с убедительной просьбой принять максимальные предосторожности.

Трощейкин.

Да! Но какие, какие?

Писатель.

"Зад, -- как сказал бы Шекспир, -- зад из зык вещан". (Репортеру.) А что вы имеете сказать, солнце мое?

Репортер.

Хотелось задать несколько вопросов мадам Трощейкиной. Можно?

Любовь.

Выпейте лучше стакан чаю. Или рюмку коньяку?

Репортер.

Покорнейше благодарю. Я хотел вас спросить, так, в общих чертах, что вы перечувствовали, когда узнали?

Писатель.

Бесполезно, дорогой, бесполезно. Она вам ничегошеньки не ответит. Молчит и жжет. Признаться, я до дрожи люблю таких женщин. Что же касается этого коньяка... словом, не советую.

Антонина Павловна.

Если позволите, я начну...

Писатель (репортеру).

У вас, между прочим, опять печатают всякую дешевку обо мне. Никакой повести из цыганской жизни я не задумал и задумать не мог бы. Стыдно.

Антонина Павловна.

Петр Николаевич, позволяете?

Писатель.

Просим. Внимание, господа.

Антонина Павловна.

"Первые лучи солнца...". Да, я забыла сказать, Петр Николаевич. Это из цикла моих "Озаренных Озер". Вы, может быть, читали... "Первые лучи солнца, играя и как будто резвясь, пробно пробежали хроматической гаммой по глади озера, перешли на клавиши камышей и замерли посреди темно-зеленой осоки. На этой осоке, поджав одно крыло, а другое...".

Входят Ревшин и Мешаев: румяный блондин с букетом таких же роз.

Ревшин.

Вот, Любовь Ивановна, это, кажется, последний. Устал... Дайте...

Любовь.

Шш!.. Садитесь, Осип Михеевич, мама читает сказку.

Мешаев.

Можно прервать чтение буквально на одну секунду? Дело в том, что я принес сенсационное известие.

Несколько голосов.

Что случилось? Говорите! Это интересно!

Мешаев.

Любовь Ивановна! Алексей Максимович! Вчера вечером. Вернулся. Из тюрьмы. Барбашин!

Общий смех.

Писатель.

Все? Дорогой мой, об этом знают уже в родильных приютах. Нда -обарбашились...

Мешаев.

В таком случае ограничусь тем, что поздравляю вас с днем рождения, уважаемая Антонина Павловна. (Вынимает шпаргалку.) "Желаю вам еще долго-долго развлекать нас вашим прекрасным женским дарованием. Дни проходят, но книги, книги, Антонина Павловна, остаются на полках, и великое дело, которому вы бескорыстно служите, воистину велико и обильно, -- и каждая строка ваша звенит и звенит в наших умах и сердцах вечным рефреном. Как хороши, как свежи были розы!" (Подает ей розы.)

Аплодисменты.

Антонина Павловна.

Спасибо на добром слове, милый Осип Михеевич. Но что же вы один, вы ведь обещали привести деревенского брата?

Мешаев.

А я думал, что он уже здесь, у вас. Очевидно, опоздал на поезд и приедет с вечерним. Жаль: я специально хотел вас всех позабавить нашим разительным сходством. Однако читайте, читайте!

Писатель.

Просим. Вы, господа, разместитесь поудобнее. Это, вероятно, надолго. Тесней, тесней.

Все отодвигаются немного вглубь.

Антонина Павловна.

"На этой осоке, поджав одно крыло, а другое широко расправив, лежал мертвый лебедь. Глаза его были полураскрыты, на длинных ресницах еще сверкали слезы. А между тем восток разгорался, и аккорды солнца все ярче гремели по широкому озеру. Листья от каждого прикосновения длинных лучей, от каждого легковейного дуновения...".

Она читает с ясным лицом, но как бы удалилась в своем кресле, так что голос ее перестает быть слышен, хотя губы движутся и рука переворачивает страницы. Вокруг нее слушатели, тоже порвавшие всякую связь с авансценой, сидят в застывших полусонных позах: Ревшин застыл с бутылкой шампанского между колен. Писатель прикрыл глаза рукой. Собственно, следовало бы, чтобы спустилась прозрачная ткань или средний занавес, на котором вся их группировка была бы нарисована с точным повторением поз.

Трощейкин и Любовь быстро выходят вперед на авансцену.

Любовь.

Алеша, я не могу больше.

Трощейкин.

И я не могу.

Любовь.

Наш самый страшный день...

Трощейкин.

Наш последний день...



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать