Жанр: Современная Проза » Марио Льоса » Нечестивец, или Праздник Козла (страница 18)


VI

— Я знаю, кто это, — сказал Антонио де-ла-Маса.

Он открыл дверцу автомобиля и, не выпуская из рук автомата, вышел на шоссе. Никто из товарищей — ни Тони, ни Эстрельа Садкала, ни Амадито — за ним не последовал; сидя в машине, они наблюдали за рисовавшейся на фоне неясных теней, освещенных слабым лунным светом, коренастой фигурой, которая направилась к остановившемуся неподалеку маленькому «Фольксвагену» с погашенными огнями.

— Только не говори, что Хозяин переменил решение, — вместо приветствия сказал Антонио, залезая головой в окошко, совсем близко к лицу водителя, единственному человеку, сидевшему в автомобиле, одышливому мужчине, в костюме и галстуке, такому толстому, что непонятно было, как он сумел забраться в эту машинку, заключившую его, словно клетка.

— Наоборот, Антонио, — успокоил его Мигель Анхель Баэс-Диас, сжимавший руль. — Он поедет в Сан-Кристобаль в любом случае. А задержался потому, что после прогулки по Малекону ездил с Пупо Романом на базу в Сан-Исидро. Я приехал тебя успокоить, Представляю, как тебе тут не терпится. Может появиться в любой момент. Приготовьтесь.

— Мы не подведем, Мигель Анхель. Надеюсь, что вы — тоже.

Они поговорили еще немного, сблизив лица, и толстяк не снимал рук с руля, а де-ла-Маса все время поглядывал на дорогу, ведущую из Сьюдад-Трухильо, опасаясь, что вот-вот из темноты вынырнет автомобиль и не даст ему времени вернуться к своей машине.

— Прощай, и удачи, — попрощался Мигель Анхель Ба-эс-Диас.

И поехал назад, в направлении города, по-прежнему с погашенными огнями. Оставшись один под свежим ветром, — волны разбивались совсем рядом, в нескольких метрах, и он чувствовал их брызги на лице и на голове, там, где волосы начинали редеть, — Антонио смотрел, как машина удалялась и пропадала в ночи, где мерцали далекие огоньки города с его ресторанами, наверняка набитыми публикой. Мигель Анхель выглядел уверенным, Значит, никаких сомнений: приедет. И в этот вторник, 30 мая 1961 года, он исполнит наконец клятву, которую дал в своем родовом поместье Мока в присутствии отца и братьев, свояков и своячениц четыре года и четыре месяца назад, 7 января 1959 года, в день, когда похоронили Тавито.

Он подумал, что «Пони» совсем близко, и вот бы сейчас глоток рому и много льда, и посидеть бы на высоких плетеных табуретах, как столько раз они сидели в последнее время, и почувствовать, как спиртное ударяет в голову, и отвлекает, и отдаляет от Тавито и от той тоскливой тревоги, ожесточения и лихорадочного нетерпения, во что превратилась его жизнь после подлого убийства младшего брата, самого ему близкого, самого любимого. «И особенно после того, как сочинили гнусную ложь, чтобы убить его еще раз», — подумал он. Он медленно вернулся к «Шевроле». Совсем новый автомобиль, Антонио привез его из Соединенных Штатов и отдал в мастерскую, чтобы форсировали двигатель и как следует отрегулировали, объяснив, что ему, как землевладельцу и управляющему лесопильней в Рестаурасьоне, на границе с Гаити, приходится много разъезжать, а потому требуется машина скоростная и особо прочная. Вот и настал момент испытать этот «Шевроле» последней модели, способный благодаря регулировке цилиндров и двигателя развить за несколько минут скорость до 200 километров, чего не в состоянии сделать автомобиль Генералиссимуса. Он снова сел рядом с Антонио Имбертом.

— Кто приезжал? — спросил с заднего сиденья Амадито.

— О таких вещах не спрашивают, — процедил еле, слышно Тони Имберт, не оборачиваясь на лейтенанта Гарсиа Герреро.

— Теперь это уже не секрет, — сказал Антонио де-ла-Маса. — Приезжал Мигель Анхель Базе. Ты прав, Амадито. Что бы то ни было, он поедет сегодня в Сан-Кристобаль. Опаздывает, но планов наших не сорвет.

— Мигель Анхель Баэс-Диас? — присвистнул Сальвадор Эстрельа Садкала. — И он тоже в этом деле? Ну, дальше некуда. Вот уж кто трухилист до мозга костей. Он ведь был вице-президентом Доминиканской партии? Он среди тех, кто каждый день прогуливается с Козлом по Малекону, лижет ему зад, а по воскресеньям ездит с ним на ипподром.

— И сегодня прогуливался с ним, — подтвердил де-ла-Маса. — Потому-то и знает, что он приедет.

Наступило долгое молчание.

— Я знаю, что мы должны быть практиками и что такие люди нам нужны, — вздохнул Турок. — Но, сказать по правде, мне противно, что сегодня у нас в союзниках такие, как Мигель Анхель.

— Ну вот и высунул голову богомольный пуританин, ангелочек с чистыми ручками, — попытался пошутить Имберт. — Теперь понимаешь, Амадито, что лучше не спрашивать, лучше не знать, кто в этом деле.

— Ты, Сальвадор, так говоришь, как будто все мы и свое время не были трухилистами, — проворчал Антонио де-ла-Маса. — Разве Тони не был губернатором Пуэрто-Пласы? А Амадито разве не адъютант? А я с двадцати пяти лет разве не управляющий на лесопильне Козла в Рестаурасьоне? И строительная компания, в которой ты работаешь, разве не принадлежит Трухильо?

— Беру свои слова обратно, — Сальвадор похлопал де-ла-Масу по плечу. — Что за язык у меня, иногда такие глупости срываются. Ты прав. Любой мог бы сказать о нас то же самое, что я только что сказал о Мигеле Анхеле. В общем, я ничего не сказал, а вы ничего не слышали.

Но он сказал, потому что, несмотря на внушавший нсем расположение серьезный и рассудительный вид, Сальвадор Эстрельа Садкала из неудержимого чувства справедливости мог сказать самые жестокие и нелицеприятные вещи. И однажды во время спора сказал такое другу всей своей жизни, за что Антонио де-ла-Маса мог бы и всадить в него пулю. «Я бы не продал брата за четыре сребреника». Эти

слова, из-за которых они потом более полугода не разговаривали и не виделись, время от времени кошмаром возвращались к ним. В эти минуты помогал только ром, очень много рому. Но с опьянением накатывала слепая ярость, желание отыграться на ком-нибудь, и плохо приходилось тому, кто попадался им под горячую руку.

В свои сорок семь лет, которые исполнились ему на днях, он был старым в группе из семерых мужчин, поджидавших Трухильо на шоссе в Сан-Кристобаль. Кроме четверых, карауливших в «Шевроле», впереди, в двух километрах от них, в машине, которую им дал Эстрельа Садкала, сидели Педро Ливио Седеньо и Уаскар Техеда Пиментель, и еще через километр — один, в своей собственной машине, Роберто Пасториса Нерет. Таким образом, они должны были перекрыть ему путь, изрешетить пулями со всех сторон, не дать уйти. Наверное, Педро Ливио Седеньо и Уаскар нервничали не меньше этих четверых. А Роберто, которому не с кем было поговорить, и которого некому было подбодрить — и того больше. Приедет ли? Приедет. И положит конец долгому мученичеству, каким стала жизнь Антонио после смерти Тавито.

Круглая, как монета, луна сияла на небе в окружении звезд и серебрила верхушки кокосовых пальм, покачивавшихся под ветром. Красивая страна, что ни говори, подумал Антонио. И будет еще лучше после того, как умрет этот мерзавец, который тридцать один год насиловал и отравлял страну, и она настрадалась от него горше, чем за целый век, когда Республика была оккупирована гаитянцами, и тяжелее, чем от нашествия испанцев и американцев янки, от гражданских войн и междоусобных распрей; он причинил ей больше зла, чем все землетрясения и циклоны, которые нападали на доминиканцев с неба, с моря и из земных глубин. Но главное, чего он не мог простить Козлу, растлившему и оподличавшему страну, это что он растлил и оподличал и его, Антонио де-ла-Масу.

Пытаясь скрыть от товарищей нахлынувшую тоску, он закурил новую сигарету. Он курил, не вынимая сигары изо рта, выпуская дым через рот и через нос, и, не переставая поглаживать ствол автомата, думал об особо мощных, укрепленных сталью патронах, изготовленных специально для сегодняшней ночи его другом, испанцем Балсье, с которым он познакомился через другого заговорщика, Мануэля Овина, специалиста по оружию и замечательного стрелка. Почти такого же замечательного, как и сам Антонио де-ла-Маса, который с раннего детства в родовом поместье Мока вызывал восхищение своей меткостью у родителей, братьев, родственников и друзей. И именно по этой причине сейчас он занимал лучшее место — рядом с Имбертом, — чтобы выстрелить первым. В их группе, где все всегда обсуждали долго, по этому поводу пришли к соглашению сразу: оружие, которым ЦРУ снабдило заговорщиков, следует отдать Антонио де-ла-Масе и лейтенанту Амадо Гарсии Герреро, мучшим стрелкам, и они должны сидеть в машине справа, чтобы поразить цель с первого выстрела.

В его краях, в Моке, его родовых владениях, законно гордились тем, что с самого начала — с 1930 года — в роду де-ла-Маса все были антитрухилистами. Иначе и быть не могло. В Моке все — от самого высокопоставленного и до последнего, жалкого пеона, — все до одного были орасистами, потому что президент Орасио Васкес родом был из Моки и приходился братом матери Антонио. И с первого дня все де-ла-Маса с подозрением и недобрым чувством следили за интригами, которые в 1930 году плел тогдашний бригадный генерал национальной полиции, созданной североамериканскими оккупантами, которая позднее превратится в доминиканскую армию, Рафаэль Леонидас Трухильо с целью сбросить дона Орасио Наскеса и в результате ловко состряпанных выборов, первых в последующей череде обманных голосований, сделаться президентом Республики. Когда это случилось, все де-ла-Маса поступили так, как традиционно поступали родовитые семейства и местные верховные руководители, когда им не нравилось правительство: ушли в горы вместе со своими людьми, которых вооружали и содержали из своего кармана.

Почти три года — с семнадцати до двадцати лет с небольшими перерывами атлетически развитый, неутомимый наездник, страстный охотник, отчаянный весельчак и любитель жизни Антонио де-ла-Маса вместе с отцом, дядьями и братьями стрелял, сражался с вооруженными силами Трухильо, впрочем, без особого для тех ущерба. Мало-помалу тем удалось рассеять боевые отряды, в некоторых случаях нанеся им поражение в бою, но, главным образом, подкупая их сторонников, наместников, пока де-ла-Маса не устали и, почти разоренные, в конце концов пошли на мировую с правительством и возвратились в Моку обрабатывать свои полузаброшенные земли. Возвратились все, кроме непокорного и упрямого Антонио. Он улыбнулся, вспомнив, с каким упорством он в конце 32-го — начале 33-го года с двумя десятками человек, среди которых были его братья Эрнесто и Тавито (тогда совсем еще ребенок), нападали на полицейские посты и устраивали засады на правительственные патрульные группы. Это была необычная пора: несмотря на военное время, трем братьям почти всегда удавалось устроить раз в месяц передышку на несколько дней в родном доме, в Моке, чтобы выспаться. До той самой засады в окрестностях Тамбориля, когда солдаты убили у них двух человек и ранили Эрнесто и самого Антонио.



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать