Жанр: Современная Проза » Марио Льоса » Нечестивец, или Праздник Козла (страница 44)


Пробормотав извинения, он оставил домашних у дверей и, как во сне, снова вернулся в церковь. Вошел в ризницу. Отец Фортин снимал облачение. Улыбнулся ему:

— Ну, теперь-то, я думаю, ты можешь гордиться своей Церковью, Сальвадор?

Он не мог вымолвить ни слова. Только крепко обнял священника. Да, Христова Церковь наконец стала на сторону жертв.

— Репрессии будут ужасны, отец Фортин, — пробормотал он.

И они были. Однако режим с его дьявольской способностью к интриге обрушил свою месть на двух епископов иностранного происхождения, обойдя тех, что родились на доминиканской земле. Монсеньор Томас Ф. Рейлли из Сан-Хуан-де-ла-Магуана, американец, и монсеньор Франсиско Паналь, епископ Ла-Веги, испанец, стали мишенью разнузданной кампании.

В следующие за славным днем 25 января 1960 года недели Сальвадор впервые стал думать о том, что необходимо убить Трухильо. Сначала эта мысль его испугала, он, католик, должен был свято чтить пятую заповедь. Но тем не менее он снова и снова возвращался к этой мысли каждый раз, как читал в «Карибе» или в «Насьон» или же слушал по «Доминиканскому голосу» нападки на монсеньора Паналя или монсеньора Рейлли: агенты иностранных государств, продались коммунистам, колониалисты, предатели, ядовитые гадюки. Бедный монсеньор Паналь! Называть чужаком и иностранцем священника, который тридцать лет служил апостольскую службу в Ла-Веге, где его любили, как говорится, и тирии, и троянцы. Мерзости, которые творил Джонни Аббес — кто же еще мог развязать такой шабаш? — и о которых Турок узнавал от отца Фортина или от людей, передававших происходившее из уст в уста, окончательно освободили его от угрызений совести. Каплей, переполнившей чашу, стал направленный против монсеньора Паналя святотатственный спектакль, устроенный в Ла-Веге в церкви во время службы. В переполненную прихожанами церковь ворвалась свора размалеванных полуголых девиц; на глазах у остолбеневших верующих они пробрались к амвону и принялись оскорблять старого епископа, обвинять в разврате, в извращениях и в том, что он обрюхатил их. Одна, завладев микрофоном, завопила: «Признай детей, которых ты нам заделал, не дай умереть им с голоду». А когда кто-то из присутствовавших, придя в себя, попытался вышвырнуть проституток из церкви и защитить епископа, который глядел на все это, не веря своим глазам, в церковь ворвались calies, два десятка вооруженных дубинками и цепями бандитов, и накинулись на прихожан. Бедные епископы! Их дома разрисовывали оскорбительными надписями. У монсеньора Райлли в Сан-Хуан-де-ла-Магуана взорвали динамитом пикап, на котором он передвигался по епархии, а дом забрасывали дохлыми животными и живыми крысами, обливали сточными водами еженощно, пока не вынудили его бежать и укрыться в Сьюдад-Трухильо, в колледже святого Доминго. Несгибаемый монсеньор Паналь еще держался в Ла-Веге, терпя угрозы, оскорбления, бесчинства. Этот старик был вылеплен из того материала, из какого лепят мучеников.

В один из этих дней Турок явился в дом отца Фортина, его нельзя было узнать.

— Что случилось, Сальвадор?

— Я собираюсь убить Трухильо, святой отец. И хочу знать, погублю ли этим свою душу. — У него дрогнул голос. — Дольше терпеть невозможно. Что они творят с епископами, с Церковью, какую мерзкую кампанию раздувают по телевидению, по радио, в газетах! Надо положить этому конец, отрубить голову гидре. Я погублю свою душу?

Отец Фортин успокоил его. Заварил ему кофе, вывел из дому и долго гулял с ним улицам Сантьяго, под лавровыми деревьями. А неделю спустя сказал, что папский нунций, монсиньор Лино Занини, мог бы принять его в Сьюдад-Трухильо для частной беседы. Робея, Турок пришел в элегантную резиденцию нунция на проспекте Максимо Гомеса. Князь Церкви повел себя так, что с первой же минуты оробевший великан, заковавший себя ради аудиенции у представителя Папы в рубашку с жестким воротничком и галстуком, почувствовал себя спокойно.

Как элегантен был монсеньор Занини и как он хорошо говорил! Настоящий князь, вне всяких сомнений. Сальвадор был наслышан о нунции и испытывал к нему симпатию, потому что говорили, что Трухильо его ненавидел. Правда ли, что Перон, проживший у нас изгнанником семь месяцев, уехал из страны, как только узнал, что прибывает новый нунций Его Святейшества? Все об этом говорят. Будто прибежал в Национальный дворец: «Берегитесь, Ваше Превосходительство. С Церковью ничего не поделаешь. Вспомните, что произошло со мной. Меня свалили не военные, а священники. Нунций, которого посылает вам Ватикан, точно такой же, как тот, которого послали мне, когда начались скандалы с сутанами. Берегитесь его!» И бывший аргентинский диктатор сложил вещички и сбежал в Европу.

После той встречи Турок готов был верить всему хорошему, что говорили о монсеньоре Занини. Нунций провел его в свой кабинет, предложил выпить прохладительного и приветливо ободрил его выложить все, что было на душе, обращаясь к нему на испанском с мелодичным итальянским выговором, который Сальвадору показался ангельской музыкой. И выслушал Сальвадора, который сказал, что больше не может выносить того, что творится, а то, как режим обращается с Церковью, с епископами, просто сводит его с ума. И после долгой паузы взял в ладонь увенчанную перстнем руку нунция.

— Я собираюсь убить Трухильо, монсеньор. Будет ли прощение моей душе?

У него прервался голос. Опустив глаза, он замер в мучительном волнении. И почувствовал на

спине руку отечески обнявшего его монсеньора Занини. А когда наконец поднял глаза, увидел, что нунций держит книгу святого Фомы Аквинского. Лицо нунция улыбалось ему чуть лукаво. А палец указывал на строки в раскрытой книге. Сальвадор наклонился и прочел: «Физическое уничтожение Твари считает Бог добром, если при этом освобождается народ».

Он вышел от нунция другим человеком. Долго бродил по проспекту Джорджа Вашингтона, по берегу моря, испытывая такое спокойствие духа, какого не знал уже очень давно. Так значит он убьет Тварь, а Бог и Церковь простят его, ибо, испачкавшись в крови, он смоет кровь, которую Тварь пролила в его родной стране.

И все— таки -приедет он? Он чувствовал, в каком страшном напряжении ожидают этого его товарищи. Никто не раскрывал рта, не шевелился. Лишь слышно было, как они дышат: застывший у руля, с виду спокойный Антонио Имберт вдыхал воздух долгими затяжками; не спускавший глаз с шоссе Антонио де-ла-Маса дышал часто, прерывисто; а рядом с ним глубоко и мерно дышал Амадито, тоже обернув лицо в сторону Сьюдад-Трухильо. И трое его друзей тоже, как и он, должно быть, сжимали в руках оружие. Турок сжимал толстую рукоятку «Смит-и-Вессона» 38-го калибра, который он некоторое время назад купил в Сантьяго, в скобяном магазине своего друга. У Амадито кроме пистолета 45-го калибра была еще и винтовка М-1 — из той смехотворной помощи, которую янки оказали заговорщикам, — и, как и у Антонио, одна из двух винтовок «браунинг» 12-го калибра, дула которых обрезал в своей мастерской испанец Мигель Анхель Биссье, друг Антонио де-ла-Масы. Они были заряжены специальными патронами, которые еще один близкий Антонио, тоже испанец и бывший артиллерийский офицер, Мануэль де-Овин Фелпо, специально изготовил и, вручая их, заверил, что в каждой пуле содержится смертоносный заряд, способный разнести в клочья слона. Дай-то Бог. Это Сальвадор предложил, чтобы карабины ЦРУ находились в руках Гарсии Герреро и Антонио де-ла-Масы и чтобы оба они сели в машине справа, у окна. Они были лучшими стрелками, и им надлежало стрелять первыми и с наиболее близкого расстояния. Все с этим согласились. Так приедет он все-таки, приедет?

Благодарность и восхищение монсеньором Занини у Сальвадора Эстрельи Садкалы еще больше возросли, когда через несколько недель после разговора у нунция он узнал, что монахини-мерседаринки решили перевести Хиселу, его сестру-монахиню — монахиню Паулину — из Сантьяго в Пуэрто-Рико. Хисела, младшая сестренка, самая любимая сестра Сальвадора. И еще более любимая с тех пор, как она избрала монашескую жизнь. В день, когда она приняла постриг и избрала в монашестве имя мамы Паулины, по щекам Турка катились слезы. Каждый раз, когда ему удавалось побыть хоть немного с монахиней Паулиной, он чувствовал, что силы его, физические и духовные, прибывают и он испытывает просветление, заражаясь серьезностью и радостью, которые излучала любимая сестренка, и ее уверенным спокойствием, с которым она вела свою врученную Богу жизнь. Может, отец Фортин рассказал нунцию, как он боялся, что станет с его сестрою-монахиней, если заговор будет раскрыт? Он ни минуты не сомневался, что перевод монахини Паулины в Пуэрто-Рико был не случайным. Это было мудрое и великодушное решение Христовой Церкви — сделать недосягаемой для Твари чистую и невинную девушку, над которой могли надругаться палачи Джонни Аббеса. Этот обычай режима более всего вызывал негодование у Сальвадора: истязать родных и близких тех, кого он желал наказать, — отцов, детей, сестер, братьев, отнять у них все, что они имели, бросить в тюрьму, выкинуть с работы. Если это дело провалится, на его сестер и братьев обрушатся жестокие кары. И даже его отец, генерал Пиро Эстрельа, такой большой друг Благодетеля, которого он то и дело чествует банкетами в своем имении Лас-Лавас, даже он не избежит кары. Обо всем этом Сальвадор не раз думал. Но решение принято. И с каким облегчением он думал о том, что преступная рука не дотянется до монахини Паулины, до ее монастыря в Пуэрто-Рико. Время от времени она присылала ему письма, написанные аккуратным, четким почерком, нежные, светлые письма.

При всей его религиозности Сальвадору никогда не приходило в голову поступить, как Хиселита: уйти в монастырь. Это было особое призвание, которым он восхищался и которому завидовал, но ему Бог этого призвания не дал. Он бы никогда не смог выполнить положенных обетов, особенно того, что касается чистоты и непорочности. Бог создал его слишком земным, слишком склонным поддаваться тем инстинктам, которые пастырю Христову следовало подавить, дабы исполнить свое назначение. Ему всегда нравились женщины; даже и теперь у него, любящего супруга, время от времени случались грехопадения, после которых он долго мучился совестью; присутствие какой-нибудь смуглянки с тонкой талией, крутыми бедрами, чувственным ртом и живыми глазами — образец доминиканской красавицы с лукавым вызовом во взгляде, походке, разговоре и жестах рук — непременно приводило Сальвадора в волнение, разжигало фантазию и желание.



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать