Жанр: Современная Проза » Марио Льоса » Нечестивец, или Праздник Козла (страница 49)


— Откровенность — за откровенность. — — Чиринос приблизил лицо почти вплотную к лицу Кабраля, и того оглушил густой смрадный дух, шедший от его слов. — Лет десять, ну, пять назад я бы, не колеблясь, состряпал против тебя что угодно, лишь бы убрать тебя с дороги, Агустин. Как и ты против меня. Вплоть до полного уничтожения. Но сейчас? Зачем? Разве у нас есть какие-нибудь счеты? Нету. Мы уже не соперники, Мозговитый, и ты это знаешь не хуже меня. Сколько осталось дышать этому умирающему? Говорю последний раз: я не имею никакого отношения к тому, что с тобой происходит. Надеюсь и желаю, чтобы все утряслось. Грядут трудные времена, и для режима лучше, чтобы ты был с ним и помог ему выдержать суровую непогоду.

Сенатор Кабраль кивнул. Чиринос похлопал его по спине.

— Если я сейчас подойду к calies, которые ждут меня внизу, и передам им, как ты мне сказал, что режим — при последнем издыхании, ты в миг составишь мне компанию, — шепнул он на прощание Чириносу.

— Ты этого не сделаешь, — хохотнула огромная черная пасть сенатора. — Ты — не я. Ты — благородный.

— Что стало с ним? — спрашивает Урания. — Жив?

У тетушки Аделины вырывается смешок, а попугайчик Самсон, казавшийся спящим, снова пронзительно заверещал. Когда он смолкает, Урания слышит мерное поскрипывание качалки под Манолитой.

— Сорняк живуч, — поясняет тетушка. — Все там же. И своем логовище, в колониальном квартале, на углу Саломе Уреньи и Дуарте. Лусиндита недавно видела его, с палкой и в домашних тапочках прогуливался по парку Независимости.

— Ребятишки бежали за ним, дразнили, — смеется Лусиндита. — Он стал еще безобразней и отвратительней. Ему ведь за девяносто, верно?

Может, достаточно она посидела-поговорила и пришла пора попрощаться? Весь вечер тут Урании не по себе. Все время в напряжении, в ожидании какого-нибудь выпада. Это — единственные родственники, которые у нее остались, и расстояние между ними — как до звезд. Ее уже начинают раздражать впившиеся в нее огромные глаза Марианиты.

— Для нашей семьи это были ужасные дни, — возвращается к своему тетушка Аделина.

— Помню, как здесь, в столовой, папа и дядя Агустин разговаривали о своих делах, — говорит Лусиндита. — А твой папа все повторял: «Боже мой, что же я такого сделал Хозяину, что он поступает со мной так ужасно?»

Ее прерывает отчаянный лай собаки, несущийся с улицы, его подхватывает вторая, третья, пятая. В маленькое окошко под потолком Урания видит луну — круглую, желтую, сияющую. В Нью-Йорке таких лун не бывает.

— Больше всего он кручинился о том, что будет с тобою, если с ним случится беда. — Взгляд тетушки Аделины тяжелеет от упрека. — А когда взялись за его банковские счета, он понял, что ничего уже не поделаешь.

— Да, банковские счета, — кивает Урания. — Именно тогда он первый раз заговорил со мной об этом.

Она уже легла спать, когда отец вошел к ней, не постучав. Сел в изножье постели. В рубашке, без пиджака, очень бледный, он показался ей еще более худым, хрупким и старым. Каждое слово давалось ему с трудом.

— Плохи дела, девочка. Будь готова к самому худшему. До сих пор я не говорил тебе, как все это серьезно. Но сегодня… А впрочем, ты, наверное, и в школе слышала разговоры.

Девочка кивнула очень серьезно. Но она не беспокоилась, ее вера в него была безгранична. Что могло случиться плохого с таким значительным и важным человеком?

— Да, папа, я знаю, в «Форо Публико» появилось письмо против тебя, тебя обвиняют в каких-то преступлениях. Кто же этому поверит, какие глупости. Все знают, что ты не способен на такие злодейства.

Отец обнял ее лежащую.

Все гораздо серьезнее этой газетной клеветы, доченька. Его сняли с поста председателя Сената. Комиссия Конгресса расследует, имели ли место злоупотребления общественными фондами во время его работы в министерстве. Вот уже несколько дней за ним хвостом ходят люди из СВОРы; только что такая машина с тремя calies ехала за ним до самых дверей дома. За эту неделю он получил извещения о том, что его исключили из Кантри-клуба, Трухилистского института, из Доминиканской партии, а сегодня, когда он пошел в банк за деньгами, — последний удар. Управляющий, его друг Хосефо Эредиа, сказал, что оба его текущих счета заморожены на то время, пока длится расследование Конгресса.

— Так что может случиться все что угодно, доченька. Могут конфисковать дом и выкинуть нас на улицу. Даже посадить в тюрьму. Я не хочу тебя пугать. Может, ничего такого и не произойдет. Но ты должна быть ко всему готова. И набраться мужества.

Она была ошеломлена; и даже не тем, что он говорил, а как говорил — упавшим голосом, с потерянным видом, в глазах — ужас.

— Я буду молиться Пресвятой Деве, — только и сказала она. — Пресвятая Дева Альтаграсия поможет нам. А почему ты не поговоришь с Хозяином? Он тебя так любил. Пусть отдаст приказ, и все уладится.

— Я попросил у него аудиенции, но он даже не ответил, Уранита. А в Национальном дворце секретарши и адъютанты со мной еле здороваются. Президент Балагер тоже не захотел меня принять, и министр внутренних дел, да, да, Паино Пичардо. Я, доченька, мертвец при жизни. Возможно, ты права, и остается надеяться только на Пресвятую Деву.

У него дрогнул голос. Но когда девочка поднялась и обняла его, он уже взял себя в руки. И улыбнулся ей.

— Ты должна это знать, Уранита. Если со мной что-то случится, иди к дяде с тетей, Анибал с Аделиной позаботятся о тебе.

Может, это просто испытание. Хозяин, случалось, поступал так со своими людьми, проверял их таким образом.

— Обвинить в злоупотреблениях его, — вздыхает тетушка Аделина. — Кроме этого домика в Гаскуэ, у него никогда ничего не было. Ни земель, ни предприятий, ни денежных вложений. Только маленькое накопление — двадцать пять тысяч долларов, которые он и посылал тебе понемножку, пока ты училась там. Самый честный политик и самый хороший отец на свете. И если ты, Уранита, позволишь старой, выжившей из ума тетке коснуться твоей личной жизни, то скажу тебе, ты вела себя по отношению к нему не так, как следовало бы. Я знаю, ты посылаешь ему на жизнь и оплачиваешь сиделку. Но знаешь ли ты, как он страдал из-за того, что ты не отвечала на его письма и не подходила к телефону? Сколько раз мы с Анибалом вот здесь видели, как он плакал из-за тебя. Теперь-то, девочка, когда прошло столько времени, в конце концов, можно узнать, в чем дело?

Урания раздумывает, выдерживая укоризненный взгляд скрюченной в кресле старухи. И наконец говорит:

— В том, что он был не таким хорошим отцом, как ты думаешь, тетя Аделина.

Сенатор Кабраль велел таксисту остановиться у Интернациональной клиники, не доезжая четырех кварталов до здания Службы военной разведки, на том же самом проспекте Мексики. Садясь в такси, он вдруг испытал необычный жгучий стыд оттого, что едет в СВОРу, и вместо нее назвал таксисту Интернациональную клинику. Он не спеша прошел четыре квартала; владения Джонни Аббеса были, наверное, единственным значительным учреждением режима, где он до сих пор еще никогда не бывал. Машина с calies следовала за ним, уже не скрываясь, медленно, на низких оборотах, прижимаясь к тротуару, и он видел, как тревожно оглядывались прохожие, замечая хорошо всем известный «Фольксваген». Вспомнилось, что в Конгрессе, на комиссии по бюджету, он выступал за импорт ста автомобилей для наружного наблюдения, на которых теперь calies Джонни Аббеса разъезжали по просторам страны, охотясь за врагами режима.

В бесцветном и пошлом здании охрана — полицейские в мундирах и штатские с автоматами, — сторожившая дверь позади проволочного ограждения и мешков с песком, пропустила его, не обыскав и не спросив документов. За дверью его ожидал один из адъютантов полковника Аббеса — Сесар Баес. Крепыш с изъеденной оспой лицом, курчавой рыжей шевелюрой, протянул ему потную руку и повел узкими коридорами мимо людей с пистолетами в наплечной кобуре или выглядывающими из подмышки, людей курящих, спорящих или смеющихся в задымленных комнатушках с деревянными щитами, утыканными записками-памятками. Пахло потом, мочой и немытыми ногами. Одна дверь отворилась. За ней находился начальник СВОРы. Кабраля поразила монашеская скудость обстановки, на стенах — ни картин, ни плакатов, лишь за спиною полковника — портрет Благодетеля в парадной форме: треуголка с плюмажем, вся грудь — в орденах. Аббес Гарсиа был в штатском, в летней рубашке с короткими рукавами, во рту — дымящаяся сигарета. В руке он держал красный платок, этот платок Кабраль видел у него не раз.

— Добрый день, сенатор. — Полковник подал ему мягкую, почти как у женщины, руку. — Садитесь. Мы тут без особых удобств, извините.

— Благодарю вас за то, что вы меня приняли, полковник. Вы — первый. Ни Хозяин, ни президент Балагер, ни один из министров не ответили на мои просьбы об аудиенции.

Маленький человечек, пузатый и сутулый, согласно кивнул. Кабраль видел: над двойным подбородком, тонкими губами, рыхлыми щеками полковника беспокойно метались водянистые, глубоко посаженные глазки. Он на самом деле такой жестокий, как говорят?

— Никому неохота заразиться, сеньор Кабраль, — холодно проговорил Джонни Аббес. Сенатору подумалось, что, если бы змеи говорили, у них был бы такой вот свистящий голос. — Попасть в немилость — заразная болезнь. Чем могу вам служить.

— Скажите, в чем меня обвиняют, полковник. — Он сделал паузу, чтобы перевести дух и казаться спокойнее, чем был. — Моя совесть чиста. С двадцати лет я посвящаю свою жизнь Трухильо и родине. Тут какая-то ошибка, клянусь вам.

Полковник остановил его движением пухлой руки, в которой сжимал платок. Погасил сигарету в латунной пепельнице.

— Не теряйте времени на объяснения, доктор Кабраль. Политика — не мое дело, я занимаюсь безопасностью. Раз Хозяин не хочет принимать вас, поскольку в вас разочаровался, напишите ему.

— Я так и сделал, полковник. Но даже не знаю, дошли ли до него мои письма. Я лично отнес их во дворец.

Одутловатое лицо Джонни Аббеса расплылось.

— Никто не станет задерживать письма, адресованные Хозяину, сенатор. Наверняка он читал их, и, если вы были искренни, он вам ответит. — Он выдержал долгую паузу, не сводя беспокойных глазок с Кабраля, и добавил с некоторым вызовом: — Вижу, вы обратили внимание на цвет моего платка. Знаете, почему у меня платки такого цвета? Причиной тому — религия розы и креста, росакрус, которой я занимался. Красный цвет — мой цвет. Вы не верите в росакрус, относите ее к предрассудкам, чему-то примитивному.



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать