Жанр: Современная Проза » Марио Льоса » Нечестивец, или Праздник Козла (страница 77)


Когда его кастрировали, до конца оставалось недолго. Кастрировали его не ножом, а ножницами в то время, как он сидел на «троне». Он слышал непристойности и возбужденные смешки людей, которые для него были лишь голосами и резким запахом пота и дешевого табака. Он не доставил им удовольствия — не закричал. Они запихали тестикулы ему в рот, и он их проглотил, желая только одного — чтобы это приблизило смерть. Он никогда не подозревал, что мог так страстно этого желать.

В какой— то момент он узнал голос Модесто Диаса, брата генерала Хуана Томаса Диаса, о котором говорили, что этот доминиканец так же умен, как Мозговитый Кабраль или Конституционный Пьяница. Его засунули в одну с ним камеру? И тоже пытали? Голос Модесто звучал горько, обвинял:

— Мы здесь по твоей вине, Пупо. Почему ты нас предал? Разве ты не знал, что с тобой будет? Покайся же в том, что ты предал друзей и свою страну.

У него не было сил произнести хотя бы звук, даже открыть рот. А потом — прошли, быть может, часы, или дни, или недели — он услышал разговор врача СВОРы и Рамфиса Трухильо:

— Невозможно больше продлевать его жизнь, мой генерал.

— Сколько ему осталось? — Это был Рамфис, без сомнения.

— Несколько часов, возможно, дней, если я удвою дозу сыворотки. Но в этом состоянии он электрического разряда не вынесет. Невероятно, что он выдержал четыре месяца, мой генерал.

— Тогда отойди в сторону, я не могу позволить ему умереть своей смертью. Встань позади меня, а то как бы и тебя не пощекотало.

Генерал Хосе Рене Роман, счастливый, принял финальный разряд.

XXI

Когда на душный чердак мавританского домика доктора Роберта Рейда Кабраля, где они сидели уже два дня, вернулся доктор Марселино Велес Сантана, выходивший за новостями, и, сочувственно положив ему руку на плечо, сказал, что в его дом на Махатма Ганди приходили и что calies увезли его жену и детей, Сальвадор Эстрельа Садкала решил сдаться. Он заливался потом, задыхался. А что оставалось делать? Позволить этим варварам убить жену и детей? Наверняка их теперь пытают. Тоска навалилась такая, что он не мог даже молиться за семью. И тогда он сказал товарищам, что намерен сделать.

— Ты знаешь, что тебя ждет, Турок, — остановил его Антонио де-ла-Маса. — Тебя не сразу убьют, а прежде помучают, поиздеваются.

— А семью твою будут мучить у тебя на глазах, чтобы ты выдал всех, — поддержал де-ла-Масу генерал Хуан Томас Диас.

— Никому не заставить меня раскрыть рот, даже если сожгут живым, — поклялся он им со слезами на глазах. — Я назову только негодяя Пупо Романа.

Его попросили не уходить раньше их, и Сальвадор согласился остаться еще на одну ночь. Его жена и дети, четырнадцатилетний Луис и Кармен Элли, которой только что исполнилось четыре года, они — в застенках СВОРы, в лапах у садистов и преступников; он всю ночь не сомкнул глаз и, будучи не в состоянии думать ни о чем другом, задыхался и не мог молиться. Совесть терзала его, точила сердце: как мог ты так подставить свою семью? На второй план отошли угрызения из-за того, что его пуля попала в Педро Ливио Седеньо. Бедный Педро Ливио! Где-то он теперь? С ним могли приключиться ужасные вещи.

Вечером 4 июня он первым покинул дом семейства Рейда Кабраля. На углу остановил такси и назвал адрес — улица Сантьяго, где жил Фелисиано Coca Мьесес, племянник жены, с которым у него были хорошие отношения. Он собирался лишь спросить, что тому известно о его жене, детях и других членах семьи, но ничего не вышло. Дверь открыл сам Фелисиано и, увидев Турка, замахал руками так — Изыди! — будто увидел самого дьявола. — Ты зачем тут, Турок? — закричал он зло. — У меня семья, ты что, не знаешь? Хочешь, чтобы нас всех убили? Уходи! Ради всего святого, уходи!

Он захлопнул дверь, и на его лице были страх и отвращение; Турок не знал, что делать. Он вернулся в такси, от глухой тоски кости словно размякли. Несмотря на жару, его пробирал холод.

— Ты меня узнал, правда? — спросил он шофера. Таксист, в надвинутой на лоб бейсбольной шапочке,

не обернулся посмотреть на него.

— Я узнал вас сразу, когда садились, — сказа он совершенно спокойно. — Не волнуйтесь, со мной вам надежно. Я тоже антитрухилист. Если придется убегать, будем убегать вместе. Куда вам ехать?

— В какую-нибудь церковь, — сказал Сальвадор. — Все равно, в какую.

Он решил поручить себя Богу и, если будет такая возможность, исповедаться. А когда снимет груз с совести, то попросит священника позвать полицейских. Они проехали совсем немного в сторону центра, по уличкам, где уже начинали сгущаться тени, и шофер сказал:

— Этот тип донес на вас, сеньор. За нами — два calies.

— Останови, — приказал Сальвадор. — А то они и тебя убьют.

Он перекрестился и вышел из такси с поднятыми руками, показывая вооруженным автоматами и пистолетами людям, что не собирается сопротивляться. Они надели на него наручники, которые врезались ему в запястья, и затолкали на заднее сиденье своей машины; от двух calies, с трудом втиснувшихся по бокам, разило потом и немытыми ногами. Тронулись. Когда поехали по шоссе на Сан-Педро-де-Макорис, он понял, что везут в Девятку. Ехали в молчании, он пытался молиться и огорчался, что это у него никак не получается. В голове, как в кипящем котле, все перемешалось, бурлило, невозможно было удержать ни мысли, ни образа, они метались и лопались, точно мыльные пузыри.

И вот он, знаменитый дом на девятом километре, огороженный высокой бетонной стеной. Они проехали через сад, и он увидел ухоженную усадьбу, старинный дом

среди деревьев, по бокам дома — примитивные строения. Его вытолкали из. машины. Провели полутемным коридором, по обеим сторонам — камеры, набитые голыми людьми, повели вниз по длинной лестнице. Замутило от острого, пронизывающего насквозь запаха экскрементов, блевотины и паленого мяса. Представился ад. Внизу, в конце лестницы, почти уже ничего не было видно, но он разглядел снова череду камер с железными дверями и зарешеченными окошками, а за ними — головы, старающиеся увидеть. В конце подземного коридора с него содрали брюки, рубашку, трусы, ботинки и носки. Он остался голым, в одних наручниках. Ноги вязли в чем-то липком, сплошь

покрывавшем неметеный плитчатый пол. Потом его опять тычками затолкали в другое помещение, почти совсем темное. Там его посадили и привязали к разбитому стулу, скрепленному металлическими пластинами — дрожь пробежала у него по телу — с ремнями и металлическими кольцами для рук и ног.

Довольно долго ничего не происходило. Он пробовал молиться. Один из привязывавших его типов, в трусах — его глаза уже начали разбирать тени, — принялся брызгать чем-то вокруг, и он узнал дешевый запах одеколона «Найс», который без конца рекламировали по радио. Пластины, прикрепленные к ногам, ягодицам и спине, холодили, но он потел и задыхался в жарком, спертом воздухе. Он уже различал толпившихся вокруг людей, их силуэты, запахи, черты лица. Узнал рыхлое, с тройным подбородком лицо, венчавшее кургузое пузатое тело. На каком-то банкете он сидел совсем рядом с ним.

— Какой позор, коньо! Сын генерала Пиро Эстрельи замешан в такую мерзость, — сказал Джонни Аббес. — Нет у тебя в крови благодарности, черт возьми.

Он хотел ответить, что его семья не имеет никакого отношения к тому, что сделал он, что ни его отец, ни его братья, ни жена, а уж тем более Луисито и маленькая Кармен Элли, ничего не знали об этом, но электрический разряд подбросил его и впечатал в держащие его ремни и кольца. Он почувствовал иглы во всех порах, голова раскололась на тысячу раскаленных метеоритов, и он — мочой, экскрементами, блевотиной — выбросил все, что было у него внутри. Ушат воды привел его в сознание. И он сразу узнал еще одного, справа от Аббеса Гарсии: Рамфис Трухильо. Он хотел бросить ему в лицо оскорбление и в то же время хотел попросить, чтобы отпустили его жену и Луисито с Кармен, но из горла не вышло ни звука.

— Правда, что Пупо Роман в заговоре? — ломким голосом спросил Рамфис.

Новый ушат воды вернул ему дар речи.

— Да, да, — выговорил он, не узнавая своего голоса. — Этот предатель, этот трус, да. Он нас обманул. Убейте меня, генерал Трухильо, но отпустите жену и детей, они невинны.

— Так просто не отделаешься, придурок, — ответил Рамфис. — Прежде чем отправиться в ад, придется тебе пройти чистилище. Сукин сын!

Второй разряд снова бросил его на ремни и запоры, он почувствовал, как глаза у него вылезли из орбит, точно у жабы, и потерял сознание. Пришел в себя он на полу камеры, в вонючей луже, голый и в наручниках. Болели кости, болели мышцы, а задний проход и тестикулы жгло так, будто с них содрали кожу. Но мучительней всего была жажда; глотку, язык, небо словно ободрали наждачной бумагой. Он закрыл глаза и стал молиться. Ему удалось, и он молился с перерывами, когда в голове становилось совершенно пусто, но через несколько секунд он снова сосредотачивался на молитве. Он молился Пресвятой Деве Мерседес, вспомнил, с каким подвижничеством отправился паломником в юности в Харабокао и поднялся на Святой холм, где преклонил колени пред святилищем в ее честь. Он смиренно просил ее оградить его жену, Луисито и Кармен Элли от жестокости Твари. И среди всего этого ужаса он почувствовал, что на него снизошла благодать. Он снова мог молиться.

Когда он открыл глаза, то в лежащем рядом голом теле, изувеченном, в синяках и кровоточащих ранах, он узнал своего брата Гуаро. Что они с тобой сделали, Боже мой, бедный Гуаро! Глаза у генерала были открыты, и он глядел на него; свет от тусклой лампочки в коридоре еле сочился сквозь зарешеченное окошко в двери. Узнал он его?

— Я — Турок, твой брат, я — Сальвадор, — говорил он, подползая к брату. — Ты меня слышишь? Видишь меня? Он снова и снова пытался разговаривать с братом, но ничего не вышло. Гуаро был жив, он шевелился, стонал, открывал и закрывал глаза. Иногда вдруг начинал говорить нелепости, отдавать приказания подчиненным: «Отведите мула, сержант!» Они утаили план от генерала Гуаро Эстрельи Садкалы, считая его закоренелым трухилистом, и вот бедного Гуаро арестовали, пытали, допрашивали, а он, несчастный, и понятия не имел, о чем идет речь. Он попытался объяснить это Рамфису и Джонни Аббесу, когда его в очередной раз привели в пыточную камеру и усадили на трон, и повторял это и клялся множество раз между электрическими разрядами, от которых он терял сознание, и ударами кнута, «бычьими яйцами», выдиравшими клочья кожи. Но, похоже, правда их не интересовала. Он клялся им Богом, что ни Гуаро, ни другие его братья, ни тем более отец не участвовали в заговоре, и кричал, что за чудовищную несправедливость, которую они сотворили с генералом Эстрельей Садкалой, они ответят в другой жизни. Но они не слушали, главным для них были пытки, а не допрос. Много позднее — прошли часы, дни, недели с момента ареста? — он заметил, что ему довольно регулярно давали суп с кусочками юкки, ломоть хлеба и кувшины с водой, в которую тюремщики мимоходом плевали. Но ему это было уже безразлично. Он мог молиться. И молился в каждый свободный момент, в каждый миг просветления, а иногда даже во сне или в беспамятстве. Но только не когда его пытали. На троне боль и страх парализовали его. Время от времени приходил врач СВОРы, прослушивал ему сердце и делал укол для поддержания сил.

В один из дней или ночей — в тюремной камере времени не разобрать — его, голого и в наручниках, вытащили из камеры, повели вверх по лестнице и втолкнули в залитую солнцем комнату. Свет ослепил его. Но потом он различил бледное лицо красавчика Рамфиса, а рядом стоял, как всегда, прямой, несмотря на годы, его отец, генерал Пиро Эстрельа. Узнав старого отца, Сальвадор не сдержал слез.

Но генерала не взволновал вид изувеченного сына, он взревел от негодования:

— Я тебя не знаю! Ты мне не сын! Убийца! Предатель! — Он размахивал руками, захлебывался гневом. — Ты что — забыл, что все мы, и ты, и я, всем обязаны Трухильо? И этого человека ты убил? Покайся, несчастный!



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать