Жанр: Русская Классика » Николай Никитин » Закат (страница 2)


Но журналисты насмехаются над творчеством этого повара-любителя. Не он ли держал ручку от сковороды и переворачивал омлет той рукой, которая когда-то писала "Королеву Марго" и разоблачала венценосцев. Хорошо! Публика не хочет больше ни его романов, ни театральных пьес, - он только что опять потерпел в Одеоне оскорбительное поражение. Хорошо! Тогда он будет обслуживать публику своей кухней! Да, как повар! Матлот из карпа, приготовленный им, считается шедевром. Кухарка Верона*, искусная повариха, предчувствуя соперника, язвительно говорила о нем: "С его карпом то же самое, что с его романами. Делают их другие, а он только подписывает. Он страшный хвастун!" Дюма, узнав об этом, возмутился. Он пригласил Верона и попросил поставить свидетелей к плите. Он действовал у плиты сам, матлот был превосходен, и кухарка признала себя побежденной.

_______________

* В е р о н Эжен - известный французский журналист и писатель (1825 - 1889).

Все в кулинарии было подвластно ему. Он щеголял рецептами европейской и африканской кухни. Не меньше, чем своими книгами, он гордился уменьем приготовить "алжирский мешуи" или кролика, изжаренного в собственной шкуре. Он подавал макароны и осьминога в масле или в сухарях, следуя правилам, установленным метрдотелем трагической актрисы Ристори. Когда у него случались деньги, он сам закатывал обеды, пышно угощая актера негра Олдриджа, только что с огромным успехом сыгравшего в Париже Отелло.

Литераторы частенько встречают его в кухне какого-нибудь провинциального трактира. Он священнодействует, без шляпы, без сюртука, в одной рубашке, с растрепанными седыми волосами, румяный, как Фальстаф. Он начиняет жирную пулярку трюфелями, жарит ее, режет ломтиками лук, передвигает котлы, бросает чаевые поварятам и щиплет толстую кухарку. Он счастлив, как школьник на каникулах. У дверей толпою стоят любопытные. Потом начинается обед. Он ест как слон. Пьет меньше. Вокруг него все уже под хмельком, вокруг него объятия и поцелуи. Затем он уезжает, и хозяйка трактира по высокой цене распродает остатки обеда, приготовленного господином Дюма.

Ему нравится эта популярность. Но грусть все-таки точит его сердце. Вновь бросается он в джунгли литературы. Пробует одно, другое, третье. Выпускает журнал за журналом. Но все они зябнут, будто схваченные морозом. Издатель Леви сокращает ему гонорар. Имя его уже не имеет кредита. Он мечется от одного литературного предприятия к другому. Кое-кто помогает ему. Один из друзей старается иногда устроить на сцену какую-нибудь из его пьес. Но что это за друзья? Тех, с которыми он когда-то делал жизнь, уже нет на свете. Вместе с художником Делакруа все они лежат на кладбище. Все, что было дорого ему, все, что когда-то он любил, все это исчезает. И Дюма начинает думать о своем близком конце.

Но его здоровье, по-прежнему прекрасно, аппетит огромен, по-прежнему он не хочет предаваться отчаянию.

Однажды на представлении пьесы "Пират Саванны" Дюма замечает среди актеров наездницу, красивую девушку. Галопом на лошади она проскакала через сцену. В ту минуту, когда Дюма после спектакля выходил из театра, она бросилась к нему и поцеловала его. У себя на родине она считала его необыкновенным человеком. Это была цирковая актриса Ада-Исаак Менкен, португальская еврейка, родившаяся в Америке... Вскоре в витринах писчебумажных магазинов появилась серия фотографий, украшенных подписью: "Ада Менкен и Александр Дюма". Наездница стояла в одном трико и прижималась к Дюма. Публика возле витрин хохотала. Вскоре Ада Менкен упала с лошади и умерла в Буживале от перитонита. После этого Дюма запрятался в нору. Его популярность съежилась до пределов квартала на бульваре Мальзерб.

Передняя его квартиры была украшена эскизом Делакруа, случайно уцелевшим. В столовой на буфете стояли громадные хрустальные богемские бокалы, экзотические кувшины и пестрый фаянс - остатки редкостей, привезенных из Италии, Алжира, Австрии и России. В спальне над кроватью висел портрет генерала Дюма, черного генерала, сподвижника Бонапарта, оставшегося верным ему. А на противоположной стене помещался портрет Дюма-сына работы Берне. Вот и все осколки былого.

Через дверь доносился голос хозяина дома. Дюма работал, сидя в низком кресле перед столом. Он был в клетчатой рубашке, в просторных панталонах, обутый в красные шлепанцы. Его крупное лицо побледнело и поблекло, усы повисли. Живот неимоверно вздулся. Но в глазах еще бегали прежние искорки. Он теперь писал, думая только о заработке. Писать было неимоверно трудно. Ему казалось, что голова его похожа на дырявую корзину. Он начинал роман и, заблудившись в нем, не доводил его до конца.

Как часто вспоминал о Маке*. Маке и теперь еще имел состояние. Франки, заработанные им вместе с Дюма, не разлетались как дым.

_______________

* М а к е Август - сотрудник Дюма, деятельно помогавший ему до разрыва в 1851 году.

"Милый Маке! - думал Дюма. - Если бы ты был со мной, мы бы написали с тобой еще несколько десятков пьес и романов".

Потом он багровел, стучал пальцем по столу.

- О, люди! - вздыхал он. - Это все сплетни, сплетни, сплетни.

Он смотрел на часы. Надо было одеваться и ехать в Гавр на морскую выставку - читать лекцию о России и Кавказе. Надо было зарабатывать деньги! Как все это надоело... Из кухни донеслись крики: это шла перебранка между кухаркой и лакеем Томазо.

- Мозье Дума! Мозье Дума! - взывал итальянец.

Дюма не обращал на шум ни малейшего внимания. Он подходил к большому зеркалу и принимал величественную позу. Он репетировал речь и разучивал жесты. Он подергивал плечами, улыбался и аплодировал сам себе.

Потом садился - его мучила одышка.

Он думал о том, что ему не мешало бы подышать горным воздухом. Когда лакей приносил ему ботинки, он еще раз оглядывал себя в зеркале и бормотал:

- Но ты еще молодец!

Как всегда, этот жизнелюбец был доволен собой.

После гаврских лекций он уехал в По и там на подъезде отеля увидел молодого Франсуа Коппе. Он крикнул ему:

- Обними же меня, человек таланта!

- Я не осмеливаюсь, человек-гений! - с лукавой скромностью сказал Коппе.

Дюма покраснел...

...Он мог бы жить по-стариковски, наслаждаясь хоть каплей того, что еще могло быть приятным.

Но такая жизнь не в духе Дюма. Он еще сопротивляется, он еще пробует не оставлять литературы. Он по-прежнему любит удовольствия, визиты. Он забывает свое одиночество... Была на свете душа, которой легко было выложить все сокровенное, несмотря на то, что они не подошли друг к другу. Однако нет ее... Катрин умерла.

Он лежит в своей низкой огромной постели. Приносят письмо: один из иностранных послов приглашает его к себе на прием. Дюма болен, но все-таки встает. В доме нет даже чистой рубашки. Перевернуты все ящики комода. Уже восемь часов вечера. Дюма посылает в магазин свою приятельницу Матильду Шау. Но нелегко разыскать белье для такого гиганта, как этот старик. Бельевщик предлагает только одну завалявшуюся сорочку с необычайным рисунком. На ее голубом фоне скачут чертенята, играющие огнем. Взглянув на эту рубашку, Дюма отшатнулся и, бросив ее на пол, стал топтать. Затем одумался, поднял, разгладил и натянул на себя. В таком наряде он явился к послу.

Дипломатический салон был поражен его видом.

Вернувшись из гостей, Дюма хвастал, точно ребенок.

- Этому трудно поверить... - говорил он Матильде. - Но, честное слово, я имел настоящий успех.

Успех - это был фетиш всей его жизни. Успех во что бы то ни стало, каким угодно путем.

И вдруг, как это случается у бурного человека, обожавшего человеческую суету, он прозрел... Он теперь возжаждал тишины и никого не допускал к себе.

Он столько жил, столько писал, столько путешествовал... Пришла пора полежать и подумать.

Он как бы решил пересмотреть всю свою жизнь и поэтому взялся за чтение своих книг.

- Каждая страница, - говорил он, - напоминает мне ушедший день. Я как одно из тех деревьев с запутанной листвой, полной птиц, молчащих в полдень и просыпающихся к концу дня. Когда приходит вечер, они наполняют мою старость хлопаньем крыльев и пением.

Читая, он судил сам себя в первый раз без всякой снисходительности. Он развлекался или скучал в зависимости от того, что было написано.

Однажды сын неожиданно вошел к нему. Дюма так был поглощен чтением, что не заметил даже его прихода. Он с восторгом перелистывал страницы, смеялся, вздыхал.

- Что ты читаешь? - спросил сын.

Дюма поднял свои голубые, уже выцветшие глаза.

- "Мушкетеров"!

Потом улыбнулся и прибавил:

- Я всю жизнь собирался прочитать эту книгу. Я все это откладывал на старость.

- Ну и как?

- Хорошо!

Та же история повторилась с "Графом Монте-Кристо". Но по-иному. Когда сын спросил его о впечатлении, он как-то растерянно повел плечами и что-то пробормотал.

- Что же ты о ней думаешь? - сказал сын.

- Это не стоит "Мушкетеров"... - ответил Дюма. - Однако здесь попадаются страницы, в которых я мог бы поспорить с Бальзаком... Бедняга Оноре!.. Жаль, что его уже нет... Как бы я хотел с ним повидаться... Как рано и как внезапно умер этот гений...

Он вспоминал свои нелады с ним, разные дороги и свою литературную юность...

Дюма цеплялся за жизнь и надеялся удлинить ее тем, что поздно вставал. Уменьшился его богатырский аппетит. Он постоянно обращался к врачам... И в то же время подшучивал над медициной. Когда он чувствовал себя здоровым, его можно было увидеть во Французской комедии. Страсть к театру была неистребима. Не потухала. Он проходил по партеру и раскланивался с капельдинерами-стариками. Они были свидетелями его былых триумфов.

Узнав о смерти Ламартина, Дюма посвятил ему статью. Он понимал этого поэта, упавшего в забвение с вершины. Он сам ощущал ту же боль. В лице этого человека он хоронил свое поколение. Ничто больше не связывало его с современностью. Жизнь шла сама по себе. Деньги он занимал у издателей, пользуясь их снисходительностью, закладывал в ломбард кое-какие ценности. Иной раз, точно по привычке, хватался за работу и тут же бросал все. Даже ноги уже отказывались ему служить.

В июле 1870 года, когда была объявлена война с Германией, сын увез его на свою виллу, около Дьеппа.

Это была небольшая лесистая долина, спускавшаяся к морю. Дюма поместили в нижнем этаже дома, в самой лучшей комнате, обшитой панелями из белой лакированной североамериканской сосны. Окна комнаты выходили на море. В первый раз он нашел себе убежище, он жил около своих, в семье. Когда была хорошая погода, внучки Колетт и Жаннина провожали его на пляж. Он сидел в кресле и молчаливо наслаждался. Когда у него спрашивали, как он себя чувствует, он отвечал, улыбаясь: "Очень хорошо". На самом деле он томился. Он чувствовал себя как пассажир на вокзале, ожидающий поезда.



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать