Жанр: Боевики » Андрей Воронин » Личный досмотр (страница 33)


Матерно рыча, сержант поднялся на четвереньки, и тогда Бурлаков снова ударил его дубинкой, целясь на этот раз пониже спины. Скрипнув зубами от боли и унижения, Шестаков вскочил и бросился на обидчика. Бурлаков перехватил дубинку, взяв ее за середину обеими руками, и нанес три коротких удара: в солнечное сплетение, в пах и в подбородок. Первый удар остановил сержанта, второй согнул пополам, а третий швырнул в угол, прямо на продолговатый сверток, лежавший у стены. Все было проделано четко, как на занятиях по рукопашному бою, и заняло очень мало времени.

— Ну, может быть, хватит? — спросил Бурлаков и аккуратно положил дубинку на край стола. — Давай начнем сначала, как будто я только что вошел. Вот я вхожу и говорю: товарищ сержант, меня только что обворовали в самолете...

— Ну, козел, — не совсем внятно сказал сержант Шестаков, слепо шаря вокруг себя руками в поисках опоры, — ты у меня сейчас пожалеешь, что на свет родился...

— Да ну? — удивленно сказал Григорий и вдруг замолчал на полуслове. Рука сержанта оперлась о сверток, блестящая черная пленка натянулась, и под ней явственно проступили очертания человеческой головы.

Не веря своим глазам, Бурлаков шагнул вперед. — Эй, сержант, что это у тебя здесь — частный морг?

Шестаков растерянно проследил за направлениемего взгляда и увидел под левой рукой рельефно обрисованные натянувшейся пленкой черты лица убитого эфэсбэшника. Сержант понял, что погорел, и окончательно потерял голову. Негнущимися пальцами он нащупал на поясе кобуру и рванул кожаный язычок застежки.

— Ах ты, шваль, — разобравшись в ситуации, выдохнул Бурлаков. Подскочив к сержанту, он рывком поставил его на ноги, оторвал его руку от кобуры и нанес беспощадный режущий удар в живот. Шестаков послушно сложился пополам. Григорий с хрустом врезал ему по носу коленом и, держа за шиворот, снова поставил сержанта прямо. — Так ты здесь людей убиваешь, поганец? — прошипел он прямо в расширившиеся от скотского ужаса глаза сверхчеловека из Старого Оскола. — Этим ты так сильно занят, слуга народа?

Он снова ударил сержанта в живот — бить его в перемазанное кровавой слизью лицо Григорий побрезговал. Бурлаков был человеком прямым и цельным и сейчас испытывал те же ощущения, что и в тот раз, когда оказался один на один с бешеной росомахой, повадившейся нападать на людей: перед ним был совершенно безумный и смертельно опасный дикий зверь.

От него и воняло зверем: потом, кровью и гниющими между нечищенными зубами остатками пищи.

— Говори, сучонок, — сильно тряхнув зверя за шиворот, сказал он. — Говори, пока я согласен тебя слушать. Убью как собаку!

Для убедительности он еще раз с силой вогнал свой кулак в обмякший живот сержанта. Шестаков снова согнулся в три погибели и, не разгибаясь, с трудом выдавил:

— С-с-случайно.., не хотел... Он с-с-сам.., сердце...

— Ах, ты у нас еще и доктор! — снова придавая подонку вертикальное положение, с холодной яростью изумился Бурлаков. — Ну и кем он был, этот твой пациент?

— Н-н-не зна... — попытался соврать Шестаков, но тут же вновь сложился в поясе, получив очередной удар. Он издал мучительный звук, и Григорий поспешно отстранился, опасаясь, что сержанта вырвет.

— Майор... ФСБ, — прохрипел Шестаков.

Оба были настолько поглощены своей увлекательной беседой, что не заметили, как дверь дежурки распахнулась и на пороге возник Углов. Лейтенант, прогулявшись по терминалу и немного успокоив нервы, решил вернуться, чтобы помочь Шестакову замести следы: в конце концов, сержант был прав, когда говорил, что они связаны одной ниточкой. Углову хватило нескольких секунд, чтобы разобраться в природе творившегося в дежурке безобразия и понять, что они с Шестаковым пропали: мордовавший сержанта крепыш мог оказаться кем угодно, а Шестаков, судя по всему, был уже готов к употреблению и вот-вот должен был начать валить вину за содеянное на своего непосредственного начальника. Лейтенант почувствовал, как паника мутной ледяной волной начинает подниматься откуда-то от живота, и решил действовать, пока эта волна не захлестнула мозг. Страшнее всего была острая нехватка времени: на принятие решения ему были отведены доли секунды.

Бледный как полотно, мгновенно покрывшийся липкой ледяной испариной, лейтенант Углов расстегнул кобуру и, спохватившись, потянул на себя все еще распахнутую настежь дверь. В последнюю секунду Бурлаков что-то услышал и обернулся, но было поздно: звук выстрела перекрыл негромкий щелчок закрывшейся двери, и тупоносая пистолетная пуля ударила его в спину.

* * *

Выйдя из метро, Углов пугливо оглянулся по сторонам, словно ожидая, что вот сейчас откуда-нибудь выскочат вооруженные омоновцы и, не вступая в переговоры, распластают его на мокром после недавнего дождя асфальте. Никаких омоновцев поблизости, конечно же, не было, и никто не следил за молодым лейтенантом милиции, сжимавшим в потной ладони ручку плоского черного атташе-кейса. Чемодан жег ему ладонь, и Углов всю дорогу прикидывал, куда бы его выбросить, но подходящего места так и не нашел: утро было в разгаре, и милицейский лейтенант, выбрасывающий в мусорный бак дорогой кейс, наверняка не остался бы незамеченным. Углов понимал, что половина его страхов скорее всего является надуманной — на воре, как известно, шапка горит, — но ничего не мог с собой поделать. Он попытался оставить кейс в вагоне метро, но какая-то грузная тетка в очках на пол-лица остановила его, бесцеремонно потянув за рукав, и сказала неожиданно густым басом:

— Чемоданчик забыли, молодой человек.

Про себя обозвав тетку очкастой коровой, Углов вежливо поблагодарил и, подхватив проклятый кейс, вышел из вагона. Этот кейс

был ему нужен как раковая опухоль в заднем проходе, но, уже собираясь домой, он вдруг заметил его в углу дежурки — как раз там, куда он отлетел, когда Шестаков швырнул эфэсбэшника через весь кабинет. Оставлять улику на месте преступления было нельзя, и, проклиная идиота Шестакова, лейтенант с самым непринужденным видом унес кейс с собой, не имея ни малейшего представления о том, что находится внутри.

Ему казалось, что от кейса было бы гораздо легче избавиться, не будь на нем формы. В форме он казался себе заметным, как розовый жираф, и почти физически ощущал тысячи взглядов, направленных на него со всех сторон: вокруг была чертова уйма окон, автомобилей и прохожих, которым почему-то не сиделось дома или на своих рабочих местах. Это обилие праздношатающихся бездельников заставило Углова пожалеть о достославных андроповских временах, которые сам он помнил довольно смутно, но о которых доподлинно знал одно: любой субъект, слонявшийся без дела в разгар рабочего дня, мог быть взят за задницу и препровожден в отделение на предмет выяснения личности и проведения профилактической работы.

Глядя на прохожих. Углов испытывал самую настоящую обиду: все эти люди торопились по своим повседневным делам, в то время как он, офицер милиции, тащился домой с уликой недавно совершенного преступления в руке и с тяжким грузом на совести. Это было не раскаяние — в существование подобных вещей Углов попросту не верил, — а страх неминуемого разоблачения. Он был неплохо знаком с тем, как работает машина правосудия, и Надеялся только на то, что все это как-нибудь само собой рассосется и останется незамеченным. Трупы они вывезли на свалку, а там, даст Бог, те угодят под нож бульдозера раньше, чем их кто-нибудь обнаружит.

Вспомнив, как они вывозили трупы. Углов зябко поежился и ускорил шаг, словно пытаясь убежать от собственной памяти, в который уже раз поразившись тому, как резко, в считанные минуты, изменилась его жизнь.

Проблемы, казавшиеся ему неразрешимыми вчера, сегодня превратились в ничего не значащий хлам: неудачно выбранная работа, никак не желающая складываться личная жизнь, хамские манеры Шестакова, мечта разбомбить Старый Оскол — все это была ерунда, пшик, пустой звук наподобие того, что с таким удовольствием издавал Шестаков, наевшись накануне бобов. «Все правильно, — с вялым отчаянием подумал Углов. — Вчера я был ментом, а сегодня — убийца.»

Все получилось как в страшном сне, путанно и глупо. Не было никакой нужды вывозить на свалку оба трупа — в конце концов, Шестаков был избит до полусмерти, и выстрел, произведенный лейтенантом, можно было считать вынужденным, но в дежурке был не один, а два трупа, и, чтобы скрыть первый, нужно было Прятать и второй. Углов даже не мог припомнить, что именно он городил сбежавшимся на звук выстрела людям: кажется, что-то насчет того, что Шестаков чистил пистолет и нечаянно выстрелил... Он нес эту чушь, прислонившись спиной к двери, за которой сержант, хлюпая кровавыми соплями, прятал мертвецов под стол и затирал носовым платком кровавые пятна на полу. «Чем не триллер?» — с истеричным смешком подумал Углов и быстро оглянулся по сторонам: не видел ли кто-нибудь, как он хихикает. Он решил, что, если вся эта история каким-нибудь чудом сойдет ему с рук, он непременно уволится из органов и поищет работу поспокойнее.

«А неплохо было бы просто исчезнуть, — размечтался он, торопливо шагая от станции метро к своему дому. — Обрубить одним махом все концы и раствориться в воздухе. А Шестаков пусть расхлебывает кашу, которую заварил. Только куда бежать? Чтобы исчезнуть, нужны сумасшедшие деньги...»

Его вдруг обожгло внезапной догадкой: а ведь в кейсе наверняка деньги! И не просто деньги, а вот именно сумасшедшие, огромные, фантастические деньги! А он-то, дурак, хотел выбросить чемодан, даже не потрудившись заглянуть в него хоть одним глазком! Не замедляя шага, Углов незаметно взвесил кейс в руке.

Он понятия не имел, сколько должен весить набитый деньгами чемодан, но пришедшее ему на ум предположение превратилось в твердую уверенность гораздо раньше, чем он достиг дверей своего подъезда.

Уже потянув на себя оснащенную чрезвычайно упрямой пружиной дверь. Углов спохватился и посмотрел на часы. Получившая свободу дверь сладострастно бабахнула, как корабельная пушка, и по всему подъезду прокатилось эхо, а надтреснутое стекло, врезанное в верхнюю четверть дверного полотна, гнусно задребезжало, собираясь вылететь, но, как всегда, не вылетело.

— Чтоб ты сгорела, — пробормотал Углов, адресуясь к двери, и снова уставился на часы, пытаясь понять, который сейчас час. Мысли разбегались, как тараканы, и он никак не мог сообразить, жена сегодня работает или сидит дома. Взяв себя в руки и успокоившись, он посмотрел на циферблат в третий раз и наконец все стало на свои места: была пятница, половина десятого утра, и супруга лейтенанта Углова давным-давно отправилась в свою контору — полировать задом стул и строить глазки клиентам. Это было просто расчудесно: углядев чемодан, эта курица не успокоилась бы до тех пор, пока не сунула бы туда свой любопытный нос. Ей наплевать, вещдок это или вообще бомба, подумал лейтенант, снова берясь за дверную ручку и с натугой открывая дверь. Подумать страшно — показать ей этот кейс.



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать