Жанр: Исторические Любовные Романы » Дина Данович » Страсти по Анне (страница 18)


Он все-таки пришел.

— Анна, — улыбнулся он, увидев меня, открывающую ему дверь. — Девочка моя… Чистая…

— Вадим, — я закусила губы. — Вадим, — как взывает к спасению молящийся, повторила я.

В сладком ужасе закрыла глаза и почувствовала, как мой пылающий лоб остужают его губы. Во мне бились страх, гордость и влечение к Вадиму огромными птицами. Птицы разрывали мне душу своими крыльями, кричали и впивались в меня острыми хищными когтями. Дыхание у меня прекратилось. А он, обнимая меня, подошел к камину, на котором стоял старинный канделябр, и гасил пальцами одну задругой свечи.

В темноте он осторожно и нежно поцеловал меня в губы.

— Вадим…

— Не говорите ничего, — зашептал он. — Идемте к окну. Мы будем стоять за задернутой шторой и смотреть в сад.

Он перецеловал кончики моих пальцев.

— Не бойтесь меня, — едва слышно прошептал он. Я боялась не его, а себя.

— Вадим, не уезжайте, — неожиданно сказала я. И сама удивилась своим смелым словам.

— Не могу, душа моя. Поверьте мне, я с нескрываемым удовольствием остался бы навсегда у ваших ног, чтобы читать вам книги, чистить ваши туфли, приносить перчатки, но обстоятельства выше меня.

— Я вам не верю, — сказала я. — Вы просто, как и все мужчины, стремитесь к подвигам, к славе, считаете своим долгом бежать куда-то, что-то делать! Вам до женщин нет никакого дела! Вы объясняетесь в любви, а потом исчезаете! Совсем как мой муж! — и тут я поняла, что сказала совершенно лишнее и ненужное постороннему человеку.

— Значит, — сделал свои выводы Вадим, — вы предпочтете, чтобы я все бросил и стал вашей нянькой?

— Совершенно верно! — ответила я без тени улыбки.

Он опустил голову.

— Вы мне дадите две недели на размышления?

— Два дня! — ответила я. Дарья принесла горячий кофе. Мы молчали, пока она расставляла перед нами чашечки.

— Нет, жизнь моя, двух дней мне будет недостаточно.

— Тогда забудьте меня, — серьезно сказала я.

— Не будьте капризным ребенком, Анна! Я отмахнулась от него, потом отвернулась, чтобы скрыть слезы.

— Вы невероятно жестоки, — пробормотал он. — Сколько вы еще будете жить на даче?

— Поинтересуйтесь у моего мужа.


Александр Михайлович был не в духе. Его все раздражало: что кухарка пересолила суп, что в комнатах слишком много света, что наступила ужасная жара, что Таня слишком громко ходит; а Таня снова была на даче. Я молча выслушивала его претензии ко всему на свете и думала о Вадиме.

— Удивляюсь, Анна Николаевна, как вы могли отпустить от себя Таню, слишком подозрительно, что она не при вас. Мы приехали вместе. Надеюсь, не будете недовольны тем, что я привез Таню сюда… Где вы? — спросил, наконец, Александр Михайлович, понимая, что я давно потеряла нить разговора.

— Мне скучно, — призналась я, листая книгу, которую не дочитал мне Вадим.

Муж, естественно, не забыл упомянуть о нем.

— Куда же исчез ваш новый почитатель? Даже более того — читатель!

Я подняла на Александра Михайловича глаза и сказала подчеркнуто спокойно:

— Он уехал сдавать переводы, что-то ужасно срочное и безотлагательное, — ответила я.

Муж мой заметно побледнел. Расстегнул верхнюю пуговицу сорочки.

— Так это правда? Правда — то, что все сейчас болтают?

— Не понимаю, о чем вы! — беспечно ответила я. — В конце концов, объяснитесь, почему вы хватаетесь за сердце! Таня, принеси… Таня! Принеси Александру Михайловичу капель!

Я закрыла книгу и положила ее себе на колени. Александр Михайлович медленно приходил в себя после капель и моих слов.

— Почему вы разволновались? — равнодушно поинтересовалась я. — Только не говорите, что высшее общество заинтересовалось Шиллером или Гете!

— При чем здесь Шиллер или Гете? — спросил Александр Михайлович.

— Вы сами сейчас мне сказали… Постойте, я запуталась! Вадим Александрович сказал мне, что переводит немецкую классику.

Александр Михайлович слабо улыбнулся.

— Как это похоже на Вадима Александровича! Немецкая классика! Бесподобно! Наверняка немецкая классика в литературной, более того, в стихотворной обработке! Так?

— Кажется, действительно что-то такое, — беспомощно пробормотала я, теряясь в догадках.

— Анна, Вадим Александрович служит в Генеральном Штабе. Вам, как дочери военного, я надеюсь, не надо объяснять, что за классику он переводит?

Я ахнула, схватилась за книгу и стиснула до боли в пальцах кожаный корешок.

— Теперь ваша очередь пить капли? — спросил меня муж. — Таня! Капли Анне Николаевне! И побыстрее! Боже мой, почему ты так громко ходишь?!

«Александр Михайлович не прав, не прав, — твердила я про себя. — В чем не прав Александр? Да! В том, что Таня громко ходит. Нет, вовсе не громко, просто очень быстро. Особенно когда несет капли! Нет! Что за бред! Не то! О чем я думала? Да, о том, что Вадим говорил об обстоятельствах, которые выше его! Конечно! Переводы. Нет! Все не то! О чем я подумала? Господи!»

— Александр Михайлович, вы только что сказали, что все о чем-то болтают… — и страшная догадка вспыхнула в моем мозгу.

Вы еще спрашиваете! Разговоры уже несколько лет ходят, одна вы не слышите их! Все только и говорят, что о скорой войне! Нет и часа, чтобы не услышать об этом! Болтают все, словно каждый понимает в стратегии и… Вы меня даже не слушаете! — с упреком бросил он. — Проклятый день! И почему начинается невыносимая жара! Таня, открой окна, иначе мы все здесь задохнемся и погибнем. Таня! Боже мой! Иди же скорей! Ты делаешь все по десять

лет!

Война… Слово из старых газет и книг. Господи! Александр сказал!.. Вадим! Ведь он уйдет на войну! И Николка! Господи! Господи!

— Александр Михайлович! Мне дурно!

— Успокойтесь, Анна, пока нет повода для беспокойства. Если бы вы чаще читали газеты…

— Если бы вы чаще со мной говорили! — перебила его я. — Я живу как на необитаемом острове! Газеты же я ненавижу! Почему я ничего не знала о слухах! У меня брат военный! Я беспокоюсь за него! Не молчите! Ответьте мне!

— Вы кричите как фурия!


— Анна Николаевна, я понимаю, что вам это не понравится, но вам придется вернуться с дачи домой, — сказал Александр Михайлович на следующий день.

— То есть как? Как прикажете вас понимать? — растерялась я.

Мне казалось невозможным покинуть дачу столь рано, да еще ничего не сообщив об отъезде Вадиму Александровичу.

— Сейчас наилучший вариант — жить дома. Слава богу, я была удивлена настолько, что мне не хватило сил устроить Александру Михайловичу истерику, иначе бы мое поведение слишком бросалось в глаза.

По приезде домой Александр Михайлович без промедления отправился на место службы. Вернувшись через несколько часов, заявил, что уезжает в столицу по делам, вероятнее всего, на неделю.

«Тогда зачем вы привезли меня сюда?» — хотела спросить его я, но Александр Михайлович был слишком поглощен своими мыслями, сборами, и я так и не спросила.

После дачной суеты дом наш казался унылым и заброшенным, никто к нам не приходил, зато много звонили по телефону. Трубки я не брала, потому что совершенно не желала говорить ни о причинах отсутствия Александра Михайловича, ни на политические темы, которые только и занимали общество. Все газеты полнились сумбурными статьями, и, пролистав одну, я больше не притрагивалась к ним.

И потом появился Николка — раздраженный и резкий, но решительный и гордый. Было три часа ночи, я даже испугалась, но увидела его и все поняла без слов.

— Я всего на несколько часов, — сказал Николка.

— Сейчас я переоденусь, — сказала ему я.

Через четверть часа я была уже в гостиной. Говорили мы о каких-то незначительных пустяках, о которых и вспоминать глупо, да и ненужно вовсе.


Мы прощались с Николкой как-то страшно. Было раннее утро, Таня зажгла свечи. Через полчаса Николке надо было выезжать. Он пил крепкий кофе, не смотрел на меня, думал о своем. Я, совершенно сбитая с толку случившимся за последнее время, стояла рядом, приглаживала его волосы. Не понимала, что сейчас — поздний вечер или рассвет. И постоянно мне виделся в Николке мальчик с отцовской шпагой…

— Пора, Анненька… — Он встал.

Я ухватилась за его руку. Не остановить мне времени. «Пора», — сказал младший брат, и его надо проводить. Но пальцы судорожно сжались.

— Не печалься, золотце. — Он отодвинул меня, нежно попытался разжать пальцы, и я не выдержала. Золотцем называл меня отец. И вот Николка повторил его слова — неумышленно, конечно, но так до боли похоже!.. Я всхлипнула.

— Прекрати, — нахмурился он. — Пора.

— Я… Да…

Притянула к себе дорогое его лицо, лихорадочно начала целовать его щеки, брови, нос, губы, глаза.

— Я люблю тебя, мальчик мой! Больше всего на свете! Слышишь? — говорила я и осыпала его лицо поцелуями, он засмущался моего порыва, но не мог высвободиться от моих рук.

— Что ты… Мне пора… — Он обнял меня, я закрыла глаза, ловя каждый миг. — Все. Прощай, Анненька!

Он вышел прямо и твердо. Я схватилась за виски и замерла. Таня прикоснулась к моей руке. Я жестом отослала ее к себе. Подошла к окну. Николки уже не было — только никак не могла улечься пыль на дороге. Когда еще свидимся?.. Один Бог знает. Я медленно перекрестила дорогу, по которой он уехал.

Мрачно было в доме, часы громко отсчитывали минуты. Тихо, тревожно. Свечи я задула. В столовой царил полумрак еще не наступившего утра. Стол со скатертью, которая кажется зеленоватой в неясном свете из окна. На столе — чашка недопитого Николкой кофе. Чашка красивая — золотая внутри, голубая с золотом снаружи. А кофе уже остыл. Я прикоснулась к ручке этого голубого чуда. Совсем недавно ее касались Николкины руки. Я дотронулась до нее, и мне показалось, что так я стала чуточку ближе к брату. Сама понимала, что обманываю себя, но верила собственным мыслям и выдумкам! Пусть — обман. Ветки били по стеклу, и тень от них металась неровно по полу. Что за ветер! Тоска…

И вдруг каким-то неведомым чутьем я поняла: этот день последний… Но в чем? Для кого? Не знаю… Я поняла не словами, не умом, а сердцем, душой своей холодной и мрачной поняла, что прошедшего не повторить. И не сберечь.


— Таня, я не могу не проводить его!

— Господи, что вы выдумали?!

— Я не отпущу его!

— Анна Николаевна, вы не можете ехать! Вас увидят! Может, мне записку ему отнести?

— Нет, Таня, я поеду. Она заломила руки.

— Я с вами тогда! Если что — к модистке ехали, случайно знакомого вашего встретили!


Тетка его, женщина резкая и неприятная, вышла на порог ко мне сама. Осмотрела с головы до пят, мрачно заглянув в глубины вуали. Лицо ее выражало скорбь.



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать