Жанр: Криминальный Детектив » Ольга Некрасова » Свои продают дороже (страница 20)


ПЕРЕПИЛ

Период простого алкогольного опьянения продолжается после приема больших доз алкоголя в среднем от 6 — 7 до 12 часов. После опьянения в зависимости от его степени часто наступает алкогольная амнезия — «алкогольные палимпсесты», «лоскутная память».

Э. БАБАЯН, М. ГОНОПОЛЬСКИЙ. Наркология


Сергей и Змей. Вечер того же дня

— Ау, Серега! Вставай, проклятьем заклейменный!

Серега!

Тело одеревенело. Сергей пошевелился, и в руке забегали горячие иголочки. Отлежал. Что с ним было?

— Серега!

Дыша перегаром, над ним склонился Змей. А глаза трезвые. Какой-то он был непривычно высокий. И потолок высокий, как во дворце… Сергей осознал, что лежит на узкой кушетке под окном. В пустом змеекресле расселся малиновый закатный луч, а ведь Сергей, устанавливая камеру, чуть задернул занавеску, чтобы прямой свет не падал на Змея, давая глубокие тени. Сколько же он был без сознания, если солнце переместилось?

Хотелось пить. Он сел и потянулся к подносу на письменном столе. Стены то надвигались, то отступали. Змей предупредительно наплескал боржома в фужер.

— Пей. Ну, ты меня и напугал!

— Что со мной было? — спросил Сергей, разминая затекшую руку.

— Сидел, говорил и вдруг этак носом клюнул и — на пол. — Змей потер сердце. — Ты смотри, в следующий раз осторожнее, а то меня, старика, чуть третий кондратий не хватил.

Боржом был степлившийся, а ведь Сергей сам доставал его из холодильника. Значит, он провалялся без сознания не меньше часа.

— Владимир Иваныч, что-то со мной не то. Может, отравился?

— Обижаешь, — поморщился Змей. — Вчера ели у меня, сегодня у меня, я жив-здоров, и Танька.., тоже была жива-здорова.

— Почему была?

— Да выгнал я ее. Надоела. «Володечка, надень шарфик, Володечка то, Володечка се», а сама только и ждет, когда Володечка ласты склеит.

Сергей промолчал. Ему и с Виктошкой хлопот предостаточно.

— Поеду я, Владимир Иваныч.

— Куда?! Смотри, весь зеленый! Давай «Скорую» вызову.

Еще чего не хватало: «Скорую» с перепою вызывать.

Но из любопытства Сергей спросил:

— А они поедут на дачу?

— Ко мне поедут. Я, брат, Кадышев! — с непонятной тоской произнес Змей. — Ну-ка, быстро вспоминай: консервы ел?

— Оливки вчера. И сегодня грибки.

… — О том, что у меня на столе, не думай; — другие-то не отравились. Чем завтракал?

— Сока стакан. Худею, — пояснил Сергей.

— Хорошо худеешь. — Змей похлопал его по животу. — А вчера, позавчера? Консервы домашние, икра какая-нибудь левая?

— Ел икру! — вспомнил Сергей. — Позавчера на презентации.

— Значит, надо вызывать, — заключил Змей и потянулся к трубке на столе.

— Ну что вы!. Два дня прошло! — запротестовал Сергей.

— А про такую штуку, как ботулизм, не слышал?

Анаэробная бактерия, развивается в консервах, в первую очередь в красной рыбе. Смертность — шестьдесят процентов, — сообщил Змей. — Весь фокус в том, что токсин срабатывает на второй-третий день, когда промывать желудок уже бесполезно.

— Вы как врач, — заметил Сергей.

— Как военный. Пока ядерного оружия не хватало, делали ставку на бактериологическое. Мне ботулинотоксин еще в Суворовском вдолбили: ввести смесь сывороток групп "А" и "Б", и все такое. — И Змей решительно набрал какой-то длинный номер, не «03». — Приветствую, Сергей Иваныч… Да ничего, нормально. Пришли-ка мне свой самый большой «Мерседес», который с красными крестами… Говорю же, нормально. Это Сережке плохо стало… Викиному… Ничего, найдешь, куда положить. Гражданская «Скорая» сюда не поедет, сам за руль не сяду — во мне пол-литра, не меньше, — так что надежда только на тебя… Отравление, наверно: красной икорки поел. Да нет, не у меня. Моя икра ты знаешь откуда — без булды.

Барсуков отвечал долго, с минуту. Понятно: на шиша ему штатский больной да еще когда смертность от этого ботулизма шестьдесят процентов. Сергею вдруг захотелось попасть на больничную койку, причем именно в военный госпиталь.

— А я тебе буду очень обязан… — с непонятным сарказмом отчеканил Змей. — Барсук, ну поставь себя в мое положение: парню стало плохо, когда мы водку пили.

В моем доме, понимаешь?

Неизвестно, как Барсуков, а Сергей понял: если он попадет в шестьдесят процентов, то его смерть в доме Кадышева, да без свидетелей, да после вчерашней стычки, происходившей, наоборот, на глазах десятка гостей, будет выглядеть очень подозрительно.

— Я сам доберусь, — решительно встал он.

— Как знаешь, — с неожиданной легкостью согласился Змей и сказал в трубку:

— Отбой, Сережа, больной здоров… Ну да, ты всегда готов, когда не надо.

Не прощаясь, он сложил трубку и швырнул на стол.

— А теперь его заела врачебная совесть. Пускай, говорит, пообещает, что сразу, сразу в поликлинику… Пойдем, хоть провожу. Но ты на самом деле обещаешь?

Сергей кивнул, думая о другом. Интервью накрылось: с полчаса они наговорили, это тысяч восемь знаков — по объему достаточно, но главная тема едва затронута. Не порасспросил он сочинителя Кадышева о сочинителе Кадышеве. Из восьми сделать три чистовых, остальное — под личную жизнь, письма читателей и творческий процесс, век бы его не знать. В интервью должно быть как минимум три-четыре сюжетных поворота, тогда оно хорошо читается. Черт, и фотографию не сделал. Хотя можно перегнать с видео, компьютерщики умеют.

Змей довел его до припаркованной у ворот старушки «Нивы», и только тут Сергей сообразил, что все-таки крыша у него здорово едет. Надо было договориться о продолжении, и не сейчас, а раньше, когда

Змей старался избавиться от него и был рад согласиться на что угодно.

— Владимир Иваныч!

— Конечно, встретимся, — понял Змей. — Ты, главное, выздоравливай.

По дороге домой Сергея разбомбили гаишники (ах, извините, тибэдэдэшники. Нарочно придумали аббревиатуру, от которой трудно образовать разговорный вариант, ан нет: молодежь уже окрестила их гиббонами). Один гиббон остановил, потребовал дохнуть и слупил пятьдесят долларов. Потом — второй. Отъезжая, Сергей увидел, как он переговаривается по рации, и понял, что его передают с рук на руки.

— Он съехал с шоссе и дернул на своей «Ниве» прямо по полю с кое-где не снятыми, подмерзшими капустными головами. Ушел.

Пока доехал до дому, одолевший его в доме Змея дурман окончательно выветрился. Он чувствовал себя, как и положено чувствовать стодвадцатикилограммовому здоровяку, еще не страдающему жировой дистрофией печени и принявшему несерьезную при своей массе дозу водки класса люкс. Не оглядываясь, проехал мимо поликлиники, бросил машину во дворе, ворвался в квартиру, окликнул жену — нет ее, жалко. В штанах приятно свербило.

«Доктор, не пойму, что со мной: как выпью, так хочу женщину. Это не инфаркт?»

Вытащил из камеры пленку, заправил в видяшник, перемотал на начало…

Запись обрывалась на рассказе Змея о Кубе.

Прощай, штука долларов от Виктора Сауловича Тарковского! Второй раз на того же червячка Змея не поймаешь. Кстати, а как он среагировал на фразу"! Да, помнится, никак. Ни один мускул не дрогнул на лице ветерана, и все такое. Интересно, что это за дела не такие уж давние, о которых напоминал ему Тарковский?

Сергей сунул в камеру первую попавшуюся кассету, включил запись. Так и есть: мигнуло «беттери офф», и сразу — темнота. Странно, аккумулятор заряжался всю ночь.

На секунду мелькнуло шальное и нелепое подозрение, но, как человек со здоровой психикой, он отмел его сразу.

Уголовщина такого рода — на улицах, в пыли архивов, в репортажах из зала суда, которые он писал, еще будучи студентом. А у таких, как Змей и Тарковский, уголовщина своя, цивилизованная: сидят в красивых кабинетах люди с чистыми воротничками, поглядывают на компьютер и между утренним кофе и предобеденным аперитивом успевают сделать тысчонку-другую (пятую, десятую) черного нала в настоящих американских деньгах.

А вообще паскудный старикашка этот Кадышев, одно слово — полковник.

* * *

До пола втаптывая акселератор. Змей гнал «Мерседес» в Москву. Это после вчерашнего и после сегодняшнего, в смысле — после приступа и после выпивки. Не жалел себя. А что поделаешь, когда жизнь рушится?!

Раскусил его Виктор Саулович, раскусил, медуза!

Но зачем было после вчерашних громил подсылать журналюгу? Это было не правильно. Змея так не учили.

Вчера его пытались захватить двое вооруженных и еле ноги унесли (теперь-то ясно, что они люди Тарковского).

А сегодня является один безоружный (на это у Змея глаз наметан), и вдруг — приветик вам от Виктора Сауловича, Ну разве не очевидная картина? От Виктора Сауловича — значит, с тем же заданием; не побоялся раскрыться — значит, один стоит четверых. Поэтому Змей среагировал на него, как на достойного противника. Он просто спасал свою жизнь.

И лишь когда журналист уже падал, не успев даже отметить атаку движением глаз, до Змея дошло, что этот мешок ему очень хорошо знаком. Когда Вика закрутила с ним любовь. Змею, понятно, стало интересно, на кого она променяла сочинителя Кадышева, и дружок из управления кадров снял ему копию личного дела лейтенанта Левашова. Секретным оно было только потому, что так положено, а де-факто никаких секретов не содержало: военное образование — кафедра при МГУ, подготовка — месячные сборы, служба — окружная газета. Одно название, что офицер запаса, а по сути — рядовой необученный.

И стало ясно, почему Вежливый прикидывался рэкетиром и не упомянул Тарковского, а журналистик поставил телекамеру и упомянул. Виктор Саулович подозревал писателя Кадышева, но не был уверен, поэтому дал задание Вежливому захватить его и потрясти. Разумеется, имя Тарковского не должно было прозвучать в связи с этой уголовщиной. (Змей и сам бы так сделал: разговорить объект — не проблема, так пускай, не понимая, что и по чьему приказу у него выпытывают, говорит все, что знает.) На тот случай, если писатель окажется не виноват и его придется отпустить или если уголовничков схватит милиция, у них было прикрытие: рэкетиры мы. А Тарковский ни при чем… Но похищение не удалось, и тогда Тарковский подсылает журналистика с невинным приветом. И почтенный сочинитель Кадышев вместо того, чтобы обрадоваться, что Виктор Саулович его не забывает, вдруг чуть не сворачивает интервьюеру башку (ай-яй-яй, кто бы мог подумать!). Купился. А камера пишет, и уже ничего не поделаешь, кто сказал "а", должен и свидетелей убрать.

Был момент, когда Змею хотелось подольше задержать палец на сонной артерии журналистика. Он остановился только по тем соображениям, что спускать его с откоса в машине нужно было еще живого. Труп в таких авариях не сгорает дотла, и патологоанатомы могут определить, как погиб человек: надышался ли перед смертью дымом или упокоился на свежем воздухе, после чего сел за руль и совершил аварию.



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать