Жанр: Триллеры » Эрик Ластбадер » Глаза Ангела (страница 13)


Токио — Москва

Никто, кроме Хонно Кансей, и не подозревал о том, что посредник Кунио Миситы Какуэй Саката совершит ритуальное самоубийство. Хонно работала личным секретарем Миситы — одного из крупнейших токийских бизнесменов, и имела доступ к самым разнообразным и секретным сведениям, касавшимся заключения сделок, образования новых фирм и объединений и прочее, и прочее. Подобную информацию можно было выгодно продать заинтересованным лицам, но Хонно не собиралась этого делать. Она научилась хранить тайны с детства. У нее был один большой с точки зрения японцев, изъян, который она давно скрывала ото всех, — Хонно имела несчастье родиться в год хиноеума, за что отец не переставал обвинять мать и не любил дочь, а если и любил, то никогда этого не показывал; более того, он заставлял ее чувствовать себя гадким утенком по сравнению с другими, сделал ее отверженной в собственной семье.

Почему так? Согласно древнему китайскому гороскопу, годом хиноеума назывался год Лошади, повторяющийся через каждые шестьдесят лет, и те женщины, которые родились именно в этот особенный год, становились убийцами своих мужей. Всего лишь легенда, но в год хиноеума рождаемость резко сокращалась.

Чувствительная натура, обладавшая развитой интуицией, Хонно была суеверной. Она мучилась от сознания своей неполноценности, не могла вынести, что к ней относились, как к прокаженной, и покинула свой дом. Уход из семьи имел и свои преимущества — годы спустя она узнала более важные, чем год своего рождения, и тщательно хранимые от посторонних глаз тайны. Такие, например, как загадочная смерть Какуэя Сакаты.

Саката, являясь посредником Миситы, обладал не меньшей, а то и большей, чем Хонно, информацией. Он успешно справлялся со своими обязанностями и держал язык за зубами. Но со временем то, что он знал, стало его тяготить. В Америке, любой европейской стране он отказался бы от своего места даже под угрозой крупного скандала; он бы обратился в государственные инстанции и рассказал о незаконных действиях своего босса или написал бы остросюжетную книгу о преступлениях мафии и получил крупный гонорар. Возможно, по мотивам этой книги впоследствии сняли бы телесериал. Все это могло быть где угодно, но только не в Японии. А Саката был японец, жил в Японии и подчинялся негласным законам и традициям этой страны. Общественное мнение по-особенному, не так, как в Европе, определяло значение человеческой жизни и личности. Смерть Сакаты, а ранее Юкио Мисимы не была просто уходом в лучший мир, способом заявить о себе людям, сообщением, символом, посредством которого идеалы веры, мировоззрения совершившего самоубийство навечно запечатлевались в коллективной памяти целой нации.

Как-то раз Хонно услышала слова Сакаты, обращенные к его заместителю:

— Вот и пришло твое время. Хочу пожелать тебе удачи на выбранном пути, но боюсь, что перед надвигающейся бурей все это будет уже не важно.

«Какой бурей? — недоумевала Хонно, глядя на спокойное лицо Сакаты. — Разве догадаешься, что он имеет в виду? Какие раскрытые тайны вызовут эту бурю? Значит, он или проговорился или устал нести бремя секретных знаний...»

Она не сомневалась, что местом для самоубийства Саката выберет Сенгакудзи — в средние века там сделали себе харакири 47 ронинов — самураев, потерявших своего хозяина, — чтобы отомстить тем, кто убил их господина. Смерть, с точки зрения японца, так же достойна и значительна, как и жизнь.

Саката хотел умереть благородно и достойно, как самурай. Груз преступлений, о которых он знал, но не мог сказать, или которые совершил, стали для него непосильной ношей. Предать многолетнюю дружбу с боссом Кунио Миситой было немыслимо — таким образом он покрыл бы несмываемым позором и себя, и свою семью.

Только ритуальное самоубийство — харакири могло спасти его от бесчестья, стать единственным выходом из создавшейся ситуации. Хонно прекрасно понимала все, но не вмешивалась — подобное вмешательство сочли бы верхом неуважения и невоспитанности, поэтому ей и в голову не приходило делать это. Саката ведал финансовыми фондами поддержки Миситы и имел положение человека, в высшей степени заслуживающего уважения.

Теплым весенним днем Хонно приехала в Сенгакудзи — легендарное, историческое место. Могилы самураев были усыпаны цветами: в неподвижном воздухе стоял сильный, тяжелый цветочный аромат, — она на всю жизнь запомнит этот сладкий и плотный запах как символ смерти.

Почему Саката решил сойти со сцены? Какая тайна гнетет его? — размышляла она. У Хонно была непосредственная связь с Токузо — Управлением полицейского надзора Токио, и если кто-то готовился возбудить дело против Миситы или Сакаты, она обязательно бы об этом знала.

Из центрального столичного района Касамигазеки, где работали Хонно и Саката, до древних могил Сенгакудзи путь был неблизкий. Саката появился в священном месте на исходе дня, когда не было посетителей. Он облачился в белые одежды — цвета смерти. Хонно хорошо видела его в лучах заходящего солнца у могил, утопающих в цветах. Свободные брюки Сакаты развевались на ветру словно флаги, и Хонно поразил резкий контраст между веселыми живыми красками цветов и холодной чистотой белой ткани — все это навсегда запечатлелось в ее памяти.

Она наблюдала, как Саката, стоявший к ней спиной, опустился на колени, вытащил из-за пояса специальный нож. Слегка изогнутое лезвие сверкало на солнце и на миг ослепило Хонно, потом она увидела, как его тело наклонилось вперед,

согнутые в локтях руки крепко ухватились за обмотанную шелком рукоять, образовали острые углы — Саката воткнул ритуальный нож в нижнюю часть живота. Голова Сакаты как-то странно дернулась, плечи страшно напряглись в нечеловеческом усилии — он должен был разрезать себя слева направо так, как предписывал обычай.

Считалось, что душа самурая очищалась во время харакири, освобождалась от грехов, совершенных им на жизненном пути. И тут Хонно с ужасом заметила, что Саката не в состоянии освободить свою душу от оков плоти, что на пороге смерти у него не достает сил довершить начатое. Он судорожно пытался снова и снова, но безуспешно. Хонно не могла больше оставаться безучастной наблюдательницей, и, выйдя из своего укрытия — большого дерева, подошла к Сакате и опустилась возле него на колени. Одежды умирающего окрасились в пунцовый цвет, вены на шее вздулись, глаза готовы были выскочить из орбит... Обхватив его руки своими, Хонно прибавила ему сил, и вдвоем они совершили страшный ритуал — нож с ужасным треском рассек живот от края до края... Покрасневшие глаза Сакаты повернулись в ее сторону, остановились на ней. Хонно прочла в них благодарность, а затем он упал ничком, уткнувшись головой в землю, залив кровью яркие цветы на могиле, принесенные людьми в знак священной памяти о погибших героях.

* * *

Проснувшись, Ирина не сразу сообразила, где она находится: в больших мрачных апартаментах Марса на Площади Восстания или у Валерия, чья квартира на улице Кирова была меньше, но гораздо светлее и уютнее. Сев в кровати, женщина выглянула в окно — внизу виднелся узенький Телеграфный переулок и Министерство образования, где она — Ирина Викторовна Пономарева — работала не первый год. Недалеко от министерства была расположена церковь Архангела Гавриила, которую некоторые из Ирининых коллег называли Башней Меншикова, что, с ее точки зрения, было неверно. Со скучными министерскими чиновниками у Ирины было мало общего, и они ее слегка раздражали. К тому же она недавно вернулась из увлекательной поездки по Соединенным Штатам и до сих пор находилась под впечатлением от американской системы образования. Она потратила несколько недель, чтобы написать реферат о том, как внедрить более совершенные, ускоренные методы обучения в систему российского образования. Закончив работу, Ирина представила ее на рассмотрение соответствующих лиц, но долгое время не получала ответа. В конце концов, устав от бесконечного ожидания, она добилась приема у министра. На аудиенции, длившейся минут двадцать, главный чиновник министерства сообщил ей, что ни один пункт реферата не получил одобрения. По снисходительному тону министра Ирина легко поняла прозрачный намек: занимайтесь компьютерной техникой, статистическими исследованиями, используйте опыт американцев для приведения в порядок и систематизации министерских архивов — за этим вас и посылали в командировку, остальное — не ваше дело. Ей было мягко указано на то, что реформа образования ее не касается, это дело экспертов.

«По крайней мере я больше не буду биться головой об стенку, нет так нет», — успокаивала себя Ирина, рассеянно глядя на церковь, однако мысль о провале своего детища взбудоражила ее. И проснулась она от часто повторяющегося страшного сна: как будто она находится в какой-то непонятной комнате, рядом с ней стоит обеденный стол. Она смотрит вниз и с ужасом замечает, что пол начинает заливать вода... Тогда она подбегает к окну и видит улицы в крови, лунный диск, пересеченный не то полосами, не то прутьями. Она знает, что ей необходимо выйти из дому, потому что на улицах что-то происходит, что если она не выйдет, случится беда... В отчаянии она рвется к двери, но не может двинуться с места, потому что ноги ее прикованы к полу. Ирина закрыла глаза, затем открыла, стараясь забыть ночной кошмар, потом осмотрелась — ну, конечно же, это квартира Валерия, как она не могла сразу сообразить? Ей нравилось здесь бывать, нравилось просыпаться по утрам и видеть за окном освещенный солнцем храм. Это всегда напоминало ей о том, что вера в Бога в этой стране несмотря ни на что выжила и утвердилась. И она думала о том, что если устояла церковь, то почему бы и ей не попытаться устоять перед лицом всех невзгод и неприятностей? В любом случае, она не собиралась повторять горькую судьбу своих родителей, не имела права.

Ирина слышала, как на кухне возится с завтраком Валерий. Интересно, что он приготовит? Теперь продукты в магазинах есть, хотя и стоят очень дорого. У многих не хватает денег на питание. И ей сразу вспомнились рассказы матери о том, как люди голодали в войну, питаясь картофельными очистками и свекольной ботвой, считая капусту роскошью. Да, конечно, в последние годы в стране что-то стало меняться, но есть вещи, которые не изменятся здесь никогда, в этом Ирина была совершенно уверена. Кроме того, экономические реформы в России всегда сопровождались политическими катаклизмами, поэтому без реформ жить было спокойнее. Да и если в России когда-либо и объявлялись какие-либо свободы, то лишь затем, чтобы в скором времени их запретить.



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать