Жанр: Современная Проза » Кадзуо Исигуро » Безутешные (страница 23)


– Искренне сожалею, – обратился ко мне Педерсен, – что вам приходится слушать подобные разговоры.

Кто-то позади нас произнес:

– Тео, ты выпил лишнее и расстроен. Завтра утром тебе придется разыскать мистера Райдера и извиниться перед ним.

– Видите ли, – вмешался я, – мне интересно ознакомиться со всеми сторонами вопроса…

– Но это никакая не сторона! – запротестовал Педерсен. – Уверяю вас, мистер Райдер, мнения Тео ни в коей мере не являются типичными для нынешнего умонастроения горожан. Повсюду – на улицах, в трамваях – я улавливаю мощное чувство оптимизма.

Эти слова вызвали среди слушателей неясный гул одобрения.

– Не верьте этому, мистер Райдер, – сказал Тео, хватая меня за рукав. – У вас тут ничего не выйдет. Давайте проведем здесь, в кино, быстрый опрос. Спросим у разных людей…

– Мистер Райдер, – поспешно проговорил Педерсен, – я собираюсь идти домой, прилечь до утра. Фильм чудесный, но я видел его уже не один раз. Да вы и сами, сэр, должно быть, сильно утомлены.

– Оно верно, я очень устал. Мы могли бы уйти вместе, если не возражаете. – Повернувшись, я обратился к присутствующим: – Простите, господа, но, я думаю, мне пора вернуться в отель.

– Мистер Райдер, – озабоченно произнес веснушчатый, – пожалуйста, пока не уходите. Подождите, по крайней мере, когда астронавт демонтирует HAL.

– Мистер Райдер, – донесся голос из отдаленного ряда, – быть может, вы сядете здесь за игру вместо меня? Мне на сегодня достаточно. Тем более при таком свете карты и не разглядишь. А у меня зрение уже совсем не то.

– Вы очень добры, но я и в самом деле должен идти.

Я хотел пожелать присутствующим спокойной ночи, однако Педерсен, встав с места, уже пробирался к выходу. Я последовал за ним, на прощание помахав компании рукой.

Педерсен был явно расстроен тем, что произошло: по проходу он шагал молча, с опущенной головой. Покидая зал, я бросил последний взгляд на экран и увидел, как Клинт Иствуд готовится демонтировать осторожно пробуя гигантскую отвертку.

Ночная обстановка – мертвая тишина, холод, сгущающийся туман – оказались таким контрастом гомону теплого кинозала, что мы оба постояли на мостовой, словно не понимая, в какую сторону идти.

– Мистер Райдер, не знаю, что и сказать, – заговорил Педерсен. – Тео отличный парень, но иногда после солидного обеда… – Он безнадежно покачал головой.

– Не надо расстраиваться. Тем, кто много работает, нужно расслабиться. Вечер доставил мне большое удовольствие.

– Я просто сгораю от стыда…

– Прошу вас, давайте об этом забудем. Право же, мне все очень понравилось.

Мы двинулись в путь, наши шаги по пустой улице отдавались гулким эхом. Какое-то время Педерсен сосредоточенно молчал, потом произнес:

– Вы должны поверить мне, сэр. Мы никогда не преуменьшали трудностей, связанных с внедрением подобной идеи в наше сообщество. Я имею в виду идею насчет мистера Бродского. Могу заверить, что мы во всем проявили значительную осторожность.

– Да, не сомневаюсь.

– Поначалу мы тщательно отобрали тех, перед кем эту идею вообще можно было высказать. Представлялось жизненно важным, чтобы на первых порах о ней услышали только те лица, которые, скорее всего, отнесутся к замыслу сочувственно. Затем, через посредство этих лиц, мы позволили идее постепенно просочиться в более широкие слои общественности. Таким образом мы обеспечили замыслу в целом наиболее выгодную подачу. Вместе с тем мы приняли и другие меры. Устроили, в частности, ряд обедов в честь мистера Бродского, на которые приглашались только самые избранные. Сначала обеды проводились в узком кругу и почти что по секрету, но мало-помалу нам удалось раскинуть сеть пошире, заручившись растущей поддержкой со стороны. Далее, мы непременно добивались того, чтобы на любом важном публичном событии мистер Бродский появлялся среди наиболее значительных персон. К примеру, когда у нас гастролировал Пекинский балет, мы усадили его в одну ложу с мистером и миссис Вайс. И разумеется, единодушно положили за правило в личных разговорах отзываться о нем лишь в самых уважительных тонах. Мы усердно проводим в жизнь наш проект вот уже два года – и в основном результат нельзя не признать вполне удовлетворительным. Образ мистера Бродского в глазах общества определенно меняется. Настолько разительно, что мы сочли своевременным предпринять решающий шаг. Вот почему недавняя сцена выглядела столь обескураживающе. Те джентльмены – именно они должны были подавать пример. И если уж они берутся за старое, стоит им чуточку расслабиться, то чего мы вправе ожидать от широкой публики?.. – Педерсен умолк и вновь покачал головой. – Я чувствую, что меня подвели. И меня, и вас, мистер Райдер.

Педерсен снова замолчал. После паузы я сказал со вздохом:

– Общественное мнение всегда неподатливо. Мы прошли еще несколько шагов, потом Педерсен заговорил:

– Вам необходимо принять во внимание нашу исходную точку. Если вы взглянете на дело под этим углом, вникнете в наши мотивы, то, думаю, поймете, что мы добились громадного прогресса. Вы должны уяснить, сэр: мистер Бродский живет с нами уже довольно давно, но за все эти годы никто не слышал от него ни единого слова о музыке, не говоря уж об ее исполнении. Да, всем вроде бы известно, что когда-то у себя в стране он был дирижером. Мы и не воспринимали его в данном качестве, поскольку мистер Бродский никак себя с этой стороны не проявил. Откровенно признаться, до недавнего времени его и замечали-то только тогда, когда он крепко напивался и шел, пошатываясь, с громкими криками, через весь город. А так, в прочие дни, он оставался всего лишь тем отшельником, который живет наедине с собакой по Северному шоссе. Впрочем, это не совсем справедливо: его регулярно видели также и в библиотеке. Он являлся туда по утрам два-три раза в неделю, занимал обычное место у окна и привязывал собаку к ножке стола. Правилами воспрещалось приводить собак, однако библиотекари издавна решили, что проще всего смотреть на это сквозь пальцы. Гораздо проще, чем затевать с мистерохм Бродским сражение. Итак, порой его можно было видеть в библиотеке с собакой у ног, листающим груду книг – всегда те же самые пухлые тома по истории. Если кому-нибудь в зале случалось обменяться короткими репликами, пусть даже шепотом, или просто поприветствовать знакомого, мистер Бродский тотчас вскакивал и негодующе обрушивался на виновника. Теоретически он конечно же был прав. Но у нас в библиотеке за тишиной так строго не следили. Читателям при встрече всегда хочется немного поговорить – как и в любом другом общественном месте. И если принять во внимание, что мистер Бродский сам нарушал правила, приводя с собой собаку, неудивительно, что на него смотрели косо. Однако порой по утрам, его охватывало особое настроение. Он читал, сидя за столом, с возрастающе отрешенным видом. Замечали, как он смотрит в пространство перед собой, и на глаза его нередко наворачиваются слезы. Когда такое случалось, все понимали, что теперь можно и не понижать голоса. Обычно кто-нибудь предпринимал попытку. Если мистер Бродский никак не откликался, очень скоро все присутствующие затевали громкий разговор. Иногда – людская испорченность! – шум в библиотеке стоит такой, какого в отсутствие мистера Бродского сроду и не бывает. Помню, однажды я зашел туда вернуть книгу – и мне почудилось, будто я не где-нибудь, а на вокзале. Мне пришлось кричать чуть ли не во весь голос, чтобы меня услышали у стола выдачи. А мистер Бродский сидит, не шелохнувшись, посреди всего этого, погруженный в собственный мир. Печальное, надо сказать, зрелище он собой представлял. В утреннем свете он выглядел совсем раскисшим. С кончика носа свисала капля, взгляд казался отрешенным, развернутая страница была начисто забыта. Мне подумалось, что это жестоко – вытворять этакое рядом с ним. Окружающие его словно попирали, хотя я и не знал точно, в каком смысле. Однако на следующее же утро мистер Бродский был вполне способен так на них рявкнуть, что все вмиг бы замолчали. Что я пытаюсь вам втолковать, мистер Райдер: вот кем долгие годы был для нас мистер Бродский. Полагаю, слишком смело ожидать, что восприятие его окружающими может совершенно перемениться за сравнительно короткий срок. Достигнуты серьезные успехи, но… как вы только что сами видели… – Педерсеном, похоже, вновь овладело раздражение. – Им следовало бы знать лучше, – пробормотал он себе под нос.

Мы остановились у перекрестка. Туман заметно сгустился, и я потерял всякую ориентировку. Педерсен, оглядевшись вокруг, зашагал вперед, ведя меня по узкой улочке с рядами автомобилей, припаркованных на тротуарах.

– Я провожу вас до отеля, мистер Райдер. Домой мне по пути и так, и так. Надеюсь, отель вас вполне удовлетворяет?

– О да, все отлично.

– У мистера Хоффмана превосходное заведение. Он великолепный управляющий и в целом замечательный человек. К тому же, как вам известно, именно мистера Хоффмана мы должны благодарить за… э-э… оздоровление мистера Бродского.

– Да-да, разумеется.

Автомобиля на тротуаре вынуждали нас идти гуськом, и тогда мы переместились на середину улицы. Шагая бок о бок с Педерсеном, я заметил, что настроение его улучшилось.

– Насколько я знаю, – с

улыбкой произнес он, – завтра вы направляетесь в дом графини, чтобы послушать записи. Наш мэр, мистер фон Винтерштейн, намеревается к вам присоединиться. Он жаждет где-нибудь в сторонке обсудить с вами положение дел. Но главное, конечно, это записи. Нечто совершенно необыкновенное!

– Да, я с нетерпением предвкушаю это событие.

– Графиня удивительная дама. Снова и снова она демонстрирует такой размах мышления, который повергает в стыд всех нас. Я не раз спрашивал ее, что впервые подало ей эту идею. «Предчувствие, – неизменно отвечает она. Однажды утром я проснулась с этим предчувствием». Что за дама! Добыть эти граммофонные пластинки было делом нелегким. Тем не менее она ухитрилась, обратившись за помощью в специализированный магазин в Берлине. Конечно, никто из нас тогда ничего не подозревал – а если б узнали, то просто подняли бы на смех всю затею. Но вот однажды она созвала нас к себе. Выдался приятный солнечный вечер – в прошлом месяце минуло два года. Нас было всего одиннадцать, и мы собрались в гостиной, не зная толком, чего ожидать. После угощения графиня без проволочек обратилась к нам. Мы мучились достаточно долго, сказала она. Пришло время действовать. Время признать, насколько мы заблуждались, и предпринять какие-то положительные шаги, дабы максимально устранить нанесенный ущерб. Иначе внуки и правнуки нам этого никогда не простят. Что ж, все это было не ново, мы уже месяцами изливали друг перед другом подобные чувства и потому в ответ на слова графини дружно закивали и вразнобой выразили свое одобрение. Однако графиня на этом не остановилась. Что касается мистера Кристоффа, сказала она, то в дальнейших мерах необходимости нет. Он теперь основательно дискредитирован по всему городу во всех отношениях. Однако это само по себе вряд ли способно дать обратный ход спирали несчастья, которая со все большей силой раскручивается в сердце нашего общества. Мы должны переломить настроение, начинать строить новую эру. Мы все и тут согласно закивали, как один, но опять-таки, мистер Райдер, подобными чувствами мы уже обменивались множество раз. Кажется, мистер фон Винтерштейн даже высказался в этом роде, хотя и в высшей степени галантно. И вот тогда графиня принялась раскрывать перед нами свои затаенные мысли. Решение проблемы, провозгласила она, весьма возможно, все это время находится среди нас самих. Она пустилась в дальнейшие объяснения – и поначалу, естественно, мы с трудом верили собственным ушам. Мистер Бродский? Тот, из библиотеки, – и тот, шатающийся пропойца? Неужели графиня всерьез говорит о мистере Бродском? Будь на месте графини кто-то другой, не сомневаюсь, мы бы просто покатились со смеху. Но графиня, помнится, сохраняла полную уверенность в себе. Она предложила нам устроиться поудобнее – послушать музыку, которую она для нас приготовила. Послушать самым внимательным образом. И начала проигрывать для нас те самые пластинки, одну за другой. Мы сидели и слушали, солнце за окнами клонилось к закату. Качество записи было неважным. Стереопроигрыватель у графини, как вы увидите завтра, довольно-таки устаревший. Но все это ровным счетом ничего не значило. Почти сразу же музыка нас всех зачаровала, погрузила в глубочайшую безмятежность. У иных на глаза навернулись слезы. Стало ясно: мы слушаем то, чего нам так остро недоставало все эти годы. Внезапно сделалось еще более непостижимым, чем когда-либо, как мы могли опуститься до восхваления какого-то типа мистера Кристоффа. Наконец-то мы слушали подлинную музыку. Выступление дирижера не просто невероятно одаренного, но такого, кто разделял наши ценности. Потом музыка умолкла, мы встали и начали разминать ноги – а слушали мы добрых три часа с лишком – и тут идея насчет мистера Бродского – мистера Бродского! – показалась нам все такой же абсурдной. Записи очень старые, напомнили мы. А мистер Бродский по причинам, лучше всего известным только ему самому, давным-давно забросил музыку. И кроме того, у него… есть свои проблемы. Непросто признать в нем человека, которого мы слышали. Мы задумчиво покачивали головами. Но вот графиня заговорила снова. Мы приближаемся к критической точке. Необходимо сохранять непредвзятость. Мы должны разыскать мистера Бродского, поговорить с ним, выяснить нынешнее состояние его способностей. Нет смысла напоминать что медлить никак нельзя. Каждый припомнит десятки плачевных исходов. Сколько жизней загублено одиночеством! Сколько семей, отчаявшихся вернуть счастье, которое раньше принималось за нечто должное! Именно в этот момент мистер Хоффман, управляющий нашего отеля, неожиданно прочистил горло и заявил, что он возьмет заботы о мистере Бродском на себя. Он берется – он произнес это очень торжественно, встав с кресла – берется лично оценить ситуацию, и если существует хоть малейшая возможность реабилитации мистера Бродского, тогда он, мистер Хоффман, возложит на себя за это персональную ответственность. Если мы доверим ему эту задачу, он поклянется не разочаровать ожидания общества. Это было, как я уже сказал, больше двух лет тому назад. С того дня мы изумленно следили за тем, как неукоснительно мистер Хоффман проводил в жизнь свое обещание. Дело шло не совсем гладко, но прогресс в итоге был достигнут разительный. И теперь мистер Бродский приведен в свое нынешнее состояние. Мы даже чувствуем, что настала пора для решающего шага. В конце концов, все, что мы можем сделать, это просто представить мистера Бродского в лучшем свете. В какой-то момент горожанам придется доверить суждение собственным глазам и ушам. Что ж, пока все указывает на то, что мы не переборщили с амбициями. Мистер Бродский репетировал регулярно и, судя по рассказам, полностью завоевал уважение оркестра. Со времени его последнего публичного выступления прошло столько лет, но утрачено, кажется, немногое. Страстность, утонченное восприятие, которые мы ощутили в гостиной графини в тот вечер, все это ждало где-то глубоко внутри и теперь постепенно пробуждалось. Да, у нас есть все основания полагать, что в четверг мистер Бродский станет предметом нашей гордости. Между тем, со своей стороны, мы сделали все от нас зависящее, чтобы обеспечить успех вечера. Штутгартский оркестр фонда Нагеля, как вам известно, не принадлежит к числу высших по рангу, но репутация его стоит очень высоко. Услуги его обходятся недешево. Тем не менее практически никто не протестовал против того, чтобы нанять оркестр ради такого наиважнейшего случая, никто не возражал и против названного срока. Сначала предполагалось, что репетиции продлятся две недели, но в итоге, с полного одобрения финансового комитета, мы продлили срок до трех недель. Содержать приезжий оркестр три недели, да еще прибавьте сюда гонорар, как вы понимаете, отнюдь не ничтожный расход, сэр. Однако никто и словечком не возразил. Все члены городского совета теперь осознали огромную важность вечера в четверг. Ясно, что мистеру Бродскому должны быть предоставлены самые широкие возможности. И все же, – Педерсен неожиданно вздохнул, – все же, как вы могли убедиться не далее как сегодняшним вечером, старые въевшиеся идеи трудно вытравить. Вот почему именно ваша помощь, мистер Райдер, ваше согласие приехать в наш скромный город могут оказаться для нас абсолютно решающими. Люди будут слушать вас так, как не станут никогда слушать никого из нас. В сущности, сэр, поверьте, настроение в городе переменилось просто от одного известия о вашем прибытии. Огромные ожидания возлагаются на вашу речь в четверг вечером. В трамваях и кафе ни о чем другом, собственно, и не говорят. Разумеется, я не знаю в точности, что вы для нас приготовили. Возможно, вы позаботились, чтобы не нарисовать слишком розовую картину. Возможно, вы предупредите нас о тяжкой работе, которая предстоит каждому из нас, если мы хотим заново возродить былое счастье. Вы с полным правом выскажете нам подобные предостережения. Но я знаю также, сколь искусно вы сумеете апеллировать к позитивной стороне вашего слушателя, к его общественной струнке. В любом случае не подлежит сомнению одно. После вашей речи никто в городе больше не увидят в мистере Бродском, как раньше, неопрятного старого пьянчугу. Вижу вашу озабоченность, мистер Райдер. Пожалуйста, не тревожьтесь. Наш город может смахивать на болото, однако бывают события, когда мы взмываем на высоту. Мистер Хоффман в особенности не жалеет сил ради того, чтобы выстроить поистине ослепительный вечер. Будьте уверены, сэр, явятся все более или менее заметные горожане. А что касается самого мистера Бродского, я уверен, он нас не подведет. Он превзойдет любые ожидания, ни капли не сомневаюсь.



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать