Жанр: Современная Проза » Кадзуо Исигуро » Безутешные (страница 60)


– Вам не по себе? – осведомился я, придерживая его сзади. – Боже правый, вам бы лучше где-нибудь присесть.

Я попытался отнять у него коробку, но руки Густава не ослабляли хватки.

– Нет-нет, сэр, – произнес он, не открывая глаз. – Я абсолютно здоров.

– Вы уверены?

– О да, я абсолютно здоров.

Секунды две-три он простоял совершенно неподвижно, потом поднял веки и огляделся, издал слабый смешок и снова двинулся вперед.

– Вы не представляете себе, сэр, что это для нас значит, – заговорил он, когда мы прошли несколько шагов. – И после всех этих лет! – Он с улыбкой потряс головой. – При первой же возможности доведу эту новость до ребят. Работы сегодня невпроворот, но достаточно будет просто звякнуть Йозефу. Он известит остальных. Вообразите себе, сэр, как они это воспримут… Ага, здесь вам нужно свернуть. А мне прямо. О, не тревожьтесь, сэр, я в полном порядке. Мисс Коллинз, как вы знаете, живет вон там, справа. Просто выразить не могу, сэр, как я вам благодарен. Уверен, ребята будут ждать этого вечера с таким нетерпением, какого не испытывали за всю свою жизнь.

Пожелав Густаву всего доброго, я свернул туда, куда он указал. Пройдя несколько шагов, я обернулся. Густав стоял там же, на углу, и провожал меня взглядом из-за коробки. Увидев, что я обернулся, он энергично закивал (махнуть рукой мешала коробка), а потом продолжил путь.


Улица, где я оказался, была застроена в основном жилыми домами. Когда я миновал первые несколько кварталов, движение стало менее оживленным; появились дома с балконами в испанском стиле, которые я помнил с того позднего вечера, когда проезжал мимо в автомобиле Штефана. Дома тянулись квартал за кварталом, и я уже начал бояться, что не узнаю тот дом, перед которым мы стояли тогда с Борисом. Но, неожиданно для самого себя, я замер перед одной из дверей, которую определенно узнал. Мгновение помедлив, я поднялся на крыльцо и через узкие окошки по обе стороны двери попытался заглянуть внутрь.

Обстановка холла выглядела опрятно-безликой, и по ней трудно было о чем-либо судить. Затем я вспомнил, как Штефан с мисс Коллинз беседовали в приемной, прежде чем пройти в глубь дома. Рискуя навлечь на себя подозрения, я одной ногой перешагнул низкую оградку и потянулся вперед, чтобы заглянуть в ближайшее окно. Мне мешал яркий солнечный свет, но все же я различил коренастого человечка в белой рубашке и галстуке, который сидел в кресле лицом к окну. Его взгляд, казалось, встретился с моим, но по бесстрастному лицу трудно было определить, заметил он меня или нет. Осмотр холла и передней гостиной почти ничего не дал, но когда я перенес ногу обратно за оградку и снова взглянул на дверь, то убедился, что она та самая, что мне нужна, и нажал звонок нижней квартиры.

После недолгого ожидания я с радостью увидел через стекло мисс Коллинз, идущую к двери.

– А, мистер Райдер! – сказала она, открывая дверь. – А я уже и не знала, ждать ли вас сегодня.

– Здравствуйте, мисс Коллинз. Я поразмыслил немного и решил воспользоваться вашим любезным приглашением. Но, вижу, у вас уже кто-то есть. – Я указал в сторону приемной. – Может, мне лучше зайти в другое время?

– Ни в коем случае. Я решительно настаиваю, чтобы вы вошли, мистер Райдер. Это по-вашему я занята, а на самом деле сегодня утром у меня на удивление пусто. Сами видите, в приемной всего один посетитель. А сейчас я принимаю молодую пару. Я беседую с ними уже час, но у них такие глубоко укоренившиеся проблемы, столь многое нужно обсудить, однако только теперь нашлась для этого возможность. У меня духу не хватает их поторопить. Но если вы согласитесь подождать в приемной, то скоро мы закончим. – Потом, внезапно понизив голос, мисс Коллинз добавила: – А тот господин, что сейчас сидит в приемной, несчастен и одинок, бедняжка, и ему нужно пару минут, чтобы кто-нибудь выслушал его жалобы, только и всего. Я его быстро спроважу. Он бывает здесь практически каждое утро, я трачу на него массу времени, поэтому он не возражает, если когда-никогда приходится свести визит к минимуму. – Перейдя с шепота на обычную речь, она продолжила: – Будьте добры, входите, мистер Райдер, не стойте на пороге, хотя погода сегодня, как я вижу, замечательная. Если вам захочется и если посетителей больше не будет, мы сможем пойти прогуляться в сад Штернберг. Это под боком, а беседовать нам, я уверена, придется долго. Собственно, я уже немало раздумывала о вашем положении.

– Вы очень любезны, мисс Коллинз. Признаюсь, я подозревал, что этим утром у вас будет много работы, и не явился бы, если б не имел оснований торопиться. Видите ли, – я тяжело вздохнул и потряс головой, – по разным причинам не все удалось мне так, как я первоначально задумал, и вот теперь время идет и… Прежде всего, как вы знаете, мне придется этим вечером выступить с речью, и, буду с вами совершенно откровенен, мисс Коллинз… – Я совсем было замолк, но, заметив на ее лице доброжелательное внимание, с усилием продолжил: – Честно говоря, есть ряд предметов – они касаются местных дел, о которых я желал бы с вами посоветоваться, прежде чем… прежде чем придать… – Тут мне пришлось остановиться, чтобы унять дрожь в голосе. – …придать окончательный вид моему обращению к публике. В конце концов, все эти люди так на меня надеются…

– Мистер Райдер, мистер Райдер! – Мисс Коллинз положила руку мне на плечо. – Пожалуйста, успокойтесь. Прошу вас: войдите в дом. И, будьте добры, хватит переживать. Это вполне понятно, в данный момент вы немного взволнованы – что может быть естественней? Вы так близко принимаете к сердцу чужие проблемы – это говорит в вашу пользу. Не волнуйтесь, мы с вами все обсудим – все, что касается местных дел, только потерпите совсем чуть-чуть. Но пока вот что я вам скажу, мистер Райдер. Мне кажется, вы переживаете зря. Да, на ваши плечи легла немалая ответственность, но ведь в подобном положении вы много раз бывали и прежде – и, насколько мне известно, всегда выходили из него с честью. Почему же сегодня должно случиться иначе?

– Но я и пытаюсь объяснить вам, мисс Коллинз, что теперь все совершенно не так, как раньше. В этот раз мне никак не удавалось освободиться от помех… – Я снова тяжело вздохнул. – Беда в том, что у меня не было возможности подготовиться, следуя обычному порядку…

– Очень скоро мы все это обсудим. Но, мистер Райдер, я уверена, вы преувеличиваете ваши неприятности. О чем вам так уж тревожиться? Вы непревзойденный профессионал, ваш талант признан во всем мире – чего же бояться? Истина заключается в том, – мисс Коллинз снова перешла на шепот, – что люди в таком городке, как этот, будут благодарны за любой знак внимания с вашей стороны. Опишете им свои общие впечатления – и они останутся довольны. Вам нечего бояться.

Я кивнул, понимая, что в ее словах и вправду имеется рациональное зерно, и почти в ту же секунду избавился от нервного напряжения.

– Еще немного, и мы все это обсудим в подробностях. – Мисс Коллинз, не снимая руки с моего плеча, повела меня в приемную. – Я не задержусь, обещаю. Пожалуйста, садитесь и располагайтесь поудобнее.

Я вошел в небольшую квадратную комнатку, залитую светом и заставленную свежими цветами. Выстроенные в ряд кресла, а также журналы на кофейном столике придавали ей сходство с приемной стоматолога или другого врача. При виде мисс Коллинз приземистый человечек тут же вскочил – то ли из вежливости, то ли в надежде, что она пригласит его в гостиную. Я ожидал, что нас представят друг другу, но здесь, видимо, действовал тот же протокол, что и в приемных врача: мисс Коллинз, прежде чем исчезнуть за внутренней дверью, улыбнулась посетителю и извиняющимся тоном пробормотала (обращаясь, судя по всему, к нам обоим): «Я ненадолго».

Коротышка снова сел и уставился в пол. Сначала мне показалось, что он вот-вот заговорит, но он не произнес ни звука, поэтому я отвернулся и сел на плетеный диванчик в нише того самого окна, куда прежде заглядывал.

Когда я усаживался, диван ободряюще скрипнул. Мне на колени косо падал поток солнечного света, головой я почти касался большой вазы с тюльпанами. Я сразу же почувствовал себя удивительно уютно и стал относиться к предстоящему вечеру уже совсем не так, как всего лишь несколько минут назад, когда звонил в дверь. Конечно, мисс Коллинз была совершенно права. Город, подобный этому, будет благодарен за все, что бы я ему ни предложил. Едва ли кто-нибудь станет вдумываться в тезисы моей речи или критически их анализировать. Опять же, как указала мисс Коллинз, я и прежде тысячу раз бывал в таких ситуациях. Хуже или лучше подготовленная, моя речь не может не произвести на слушателей должного впечатления. Нежась под солнечными лучами, я все больше успокаивался и не понимал уже, как мог довести себя до таких тревог и волнений.

– Я все думаю, – внезапно обратился ко мне коротышка, – общаешься ли ты сейчас с кем-нибудь из старой компании? С Томом Эдвардсом, например? Или с Крисом Фарли? Или с теми двумя девицами, которые жили на «Затопленной Ферме»?

Тут я понял, что передо мной Джонатан Паркхерст, с которым я бьи довольно хорошо знаком в Англии, когда был студентом.

– Нет, – отозвался я. – Жаль, но я потерял связь со всеми тогдашними знакомыми. Иначе и быть не может, если постоянно кочуешь из страны в страну.

Паркхерст кивнул, однако не улыбнулся.

– Да, наверное. А они все тебя помнят. Да-да. В прошлом году я был в Англии и кое-кого повидал. Похоже, все они регулярно собираются – примерно раз в год. Иногда я им завидую, а чаще радуюсь, что не связан с подобным привычным кругом. Потому-то мне и нравится за границей, что здесь я могу быть кем угодно и не обязан все время корчить из себя шута. Но знаешь, когда я вернулся, когда встретился с ними в пабе, они тут же принялись за старое: «Эй, да это старина Паркерс!» – завопили все разом. Они назвали меня прежней кличкой, будто за эти годы ничто не переменилось. «Паркерс! Старина Паркере!» Передать не в силах, какой галдеж поднялся, едва я вошел. О Боже, это было ужасно! И в ту же секунду я почувствовал, что вновь превращаюсь в жалкого клоуна, а я ведь и сюда-то переселился, чтобы им не быть. Местечко, кстати, совсем недурственное: староанглийский загородный паб, с настоящим камином; вокруг всякие медные причиндалы, старинный меч над каминной полкой; веселый и приветливый хозяин – все, как в добрые старые времена; здесь мне этого очень не хватает. Но остальное… Бог мой, как вспомню – так вздрогну. Они загалдели в полной уверенности, что я вприпрыжку кинусь к их столу и начну корчить из себя шута. И весь вечер наперебой они называли то одно имя, то другое – не для того, чтобы поговорить об этом человеке, а просто так, сотрясали воздух. Или еще: упомянут кого-нибудь и загогочут. Скажут, например, «Саманта» – и давай хохотать и улюлюкать. Потом выкрикнут «Роджер Пикок» – и примутся скандировать, как на футболе. Тьфу, мерзость! Еще того гаже: они ожидали, что я опять стану кривляться, и с этим ничего нельзя было поделать. Похоже, другая роль для меня и не мыслилась; пришлось взяться за старое: пищал на разные голоса, строил рожи и обнаружил, что это у меня до сих пор очень неплохо получается. Думаю, им и в голову не пришло, что здесь я ничем подобным не занимался. Собственно, один из них в точности так и высказался. Кажется, это был Том Эдвардс. Когда все уже вдрызг напились, он хлопнул меня по спине и воскликнул: «Паркерс! Там, где ты живешь, народ, наверное, души в тебе не чает! Паркере!» Наверное, как раз перед этим я и исполнил один из своих номеров – быть может, рассказывал о некоторых здешних особенностях, позабавил немного публику; в общем, вот что он сказал, а остальные расхохотались и никак не могли успокоиться. Да, это было грандиозно. Они все твердили, как им меня недостает, меня и моих замечательных шуток. Мне уже столько лет никто ничего подобного не говорил. Я забыл уже, когда меня в последний раз так принимали – по-дружески, тепло. И все же чего ради я взялся за старое? Я поклялся себе никогда больше этого не повторять, потому-то я сейчас и здесь. Даже по пути в паб, когда я шел по переулку (а вечер был промозглый и мглистый, холод пробирал до костей), я не переставал себе твердить: прошлое, мол, поросло быльем, теперь я уже не тот, что прежде, и я им покажу, каков я стал; я повторял это, стараясь укрепиться в своем решении, но едва я только шагнул через порог и увидел пышущий жаром камин, и они, меня приветствуя, загалдели… А ведь здесь мне было так одиноко. Тут не приходится строить рожи и говорить смешным голосом, но прок-то от всего этого был. Нужно было насиловать себя, но в результате они меня любили, эти несчастные полудурки, мои старые университетские друзья, – их нельзя было разочаровывать, они должны были верить, что я все тот же. Им и во сне не могло бы присниться, что для моих соседей я – надутый скучный англичанин. Вежливый, думают они, но большой зануда. Очень одинокий и очень скучный. Что ж, во всяком случае лучше так, чем снова стать Паркерсом. Гомон – и это жалкое зрелище: группа галдящих немолодых мужчин, и я строю рожи и вещаю идиотскими голосами. Боже мой, тошно и вспоминать! Но я ничего не мог поделать, потому что так давно уже не бывал в окружении друзей. А ты, Райдер, не тоскуешь иногда по прежним денькам? Даже ты, при всех своих успехах? Да, вот что я собирался тебе сказать. Ты, наверное, многих уже подзабыл, а они тебя хорошо помнят. Когда собираются всей компанией, часть вечера непременно посвящают тебе. Да, я сам тому свидетель. Сперва они перебирают много-много других имен; с тебя не начинают – им нужен, знаешь ли, основательный разбег. Делают короткие паузы – прикидываются, будто никого больше не могут вспомнить. Потом наконец кто-то один спрашивает: «А как там Райдер? Кто-нибудь слышал о нем в последнее время?» И тут все, словно сорвавшись с цепи, поднимают жуткий гомон: что-то среднее между улюлюканьем и позывами к рвоте. В этом концерте участвуют все – и повторяется он несколько раз. В первую минуту после упоминания твоего имени ничего другого не происходит. Затем они заливаются смехом, начинают изображать мимикой игру на рояле, приблизительно вот так… – Паркхерст скорчил высокомерную мину и весьма манерно прошелся по воображаемой клавиатуре. – А потом снова начинают давиться. Позже идут рассказики, мелкие эпизоды, кто что о тебе помнит, причем ясно, что эти байки все уже знают, знают наизусть, и никто не забывает, в каком месте снова зашуметь, в каком вставить: «Что? Ты шутишь!» – и так далее. О, они этим по-настоящему упиваются. При мне кто-то вспоминал вечер после выпускных экзаменов, как все собирались выйти, чтобы помочиться на ночь, и увидели тебя, с самым серьезным видом идущего по дороге. И они тебе сказали: «Давай сюда, Райдер, иди, помочись с нами в охотку!», а ты будто бы ответил (рассказчик, кто бы он ни был, делает при этом вот такое лицо), – Паркхерст вновь принял гордый вид, тон его голоса сделался нелепо напыщенным, – ты будто бы ответил: «Нет времени. Мне нужно непременно позаниматься. Из-за этих ужасных экзаменов я уже два дня не подходил к фортепьяно!» Потом они опять начинают гоготать, изображать игру на рояле, а дальше… Не стану рассказывать о других их затеях, просто отвратительных; это гадкая компания, состоящая в основном из злых, разочарованных неудачников.



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать