Жанр: Проза » Ананта Мурти » Самскард (страница 3)


Женщины, которые глаз не сводили с горки золота, были все как одна недовольны поведением своих мужей. Жена Гаруды, Ситадеви, пришла в ярость, когда Лакшман равшумелся насчет того, что сын ее ушел в армию. Да по какому праву он обсуждает чужого сына? Жену Лакшмана, Анасуйю, возмутило, что Гаруда начал рассказывать, как сбили с пути ее зятя,--какое Гаруде дело до их семьи?

Пранешачария начал опасаться, что брахмины могут зайти слишком далеко.

-- Где же все-таки выход?--воззвал он.--Мы не можем сидеть сложа руки, когда в аграхаре покойник. По Закону, пока мертвое тело не удалено должным образом, нельзя ни молиться, ни мыться, ни принимать пищу, ничего нельзя. А поскольку Наранаппа не был изгнан из касты, только брахмину позволено касаться его тела.

-- Выгнали бы его вовремя, не было бы такой мороки сейчас,--мрачно сказал Гаруда, годами требовавший изгнания Наранаппы, а теперь жаждущий мести.-- Я вам говорил, а вы меня не слушали.

Брахмины как один ополчились против него:

-- Ну да, а принял бы он ислам, как грозился, так нам пришлось бы ноги уносить из оскверненной аграхары! Это был не выход.

Дасачарию, которого мучила мысль о том, что придется и весь завтрашний день ходить голодным, вдруг осенило--он даже привскочил:

-- А я слышал, Наранаппа с париджатапурскими брахминами дружбу водил--и ел с ними, и кров делил. Так, может, их попросить? Они и благочестие блюдут меньше нашего.

В Париджатапуре жили брахмины из секты смарта, с которыми не совсем все было ладно, потому что ходили слухи, будто кровь в той аграхаре подпорчена. Будто в давние времена какой-то распутник соблазнил тамошнюю вдову, она понесла, а вся аграхара старалась замять скандал. Будто слухи все-таки дошли до гуру из Шрингери и тот объявил париджатапурцев оскверненными. Как бы там ни было на самом деле, но брахмины эти не отказывали себе в мирских удовольствиях, не забывая и о благочестии, конечно. Они выращивали арековые пальмы, продавали орехи и жили зажиточно. Дургабхатте нравилась жизнь Париджатапуры, тем более что и сам он был из этой секты. Он втайне ел их рисовые лепешки, пил с ними кофе. Открыто делить с ними трапезу Дургабхатта не решался, а когда не было посторонних...

Дургабхатта заглядывался и на вдовушек из Париджатапуры, которых после смерти их мужей не обривали наголо, а позволяли ходить с длинными волосами. Им даже позволяли жевать бетель и подкрашивать губы.

Поэтому предложение Дасачарии разозлило Дургабхатту-- голодранец, позавтракать не на что, а умничает!

-- Вот что,--сказал он вслух,--это вы уже гадости говорите. Вы их можете считать ниже себя, сомневаться в чистоте их крови, но они сами так ведь не думают. Если вас осквернит прикосновение к вашему покойнику, значит, других это еще больше осквернит. У кого хватит наглости, тот пускай и обратится к ним с просьбой, и выслушает все, что они скажут в ответ. Вам известно, что у одного только Манджайи из Париджатапуры хватит денег, чтобы купить всех ваших сыновей?

Пранешачария попытался утихомирить Дургабхатту:

-- Ты верные слова сказал. Не должно брахмину перекладывать на чужие плечи то, что не делает он сам. Но и узы дружбы прочны, как узы крови, так ведь? Если Наранаппа дружил с брахминами из Париджатапуры, так разве не следует их известить о его кончине?

-- Не спорю, Ачария,--согласился Дургабхатта.-- В твоих руках благочестие всей общины, и бремя твое велико. Кто посмел бы пойти против того, что решишь ты?

Дургабхатта уже высказал все, что ему хотелось, и теперь мог помолчать.

Между тем брахмины опять вспомнили о золотых украшениях. Если париджатапурцы согласятся совершить обряд, выходит, золото уплывет в их руки?

Мысль, что драгоценности, законно принадлежавшие ее сестре, могут оказаться в другой деревне, у каких-то полукровок-брахминов, была непереносима для Анасуйи. Она и так долго сдерживалась, но тут вдруг брякнула:

-- При чем здесь эта шлюха? Украшения моя сестра должна была б носить!-- и разрыдалась.

Лакшман не сомневался в правоте жены, но своей выходкой она прилюдно унизила его, главу семьи.

Лакшман рявкнул:

-- Заткнулась бы! Мужчины говорят, а ты чего рот открываешь?

Гаруда вышел из себя:

-- Да что это вообще за разговор? Гуру из Дхармастхалы решил спор в мою пользу, значит, и украшения мои!

Пранешачария устало поднял руку

-- Терпение. Нам должно думать о мертвом, который ожидает сожжения. А золото... я решу, как поступить с ним. Пусть прежде всего сходят в Париджатапуру с известием о смерти Наранаппы. Если тамошние брахмины возьмутся совершить обряд, так и будет.

Пранешачария поднялся с места.

-- Теперь вы можете идти. Я посмотрю, что сказано в законах Ману, в других священных текстах, и, может быть, найдется выход.

Чандри бросила умоляющий взгляд на Ачарию из-под края сари, с подобающей скромностью опущенного на ее лицо.

II

На полках, куда ставили горшки с простоквашей, водились тараканы, в кладовках жили жирные крысы. Через среднюю комнату была протянута веревка, на нее вешали чистые сари, постиранную одежду. Веранды застилали циновками, на них сушились свежие лепешки из рисовой муки, хрупкие, как горячая бумага, прожаренные овощи, маринованный красный перец. За каждым домом росло священное растение тулси. Дома в аграхаре были все на один лад и разнились только цветами в садиках: у Бхимачарии росла париджата, у Падманабхачарии --огромный куст жасмина, у Лакшмана -- ярко- желтый чампак, у Гаруды--алая рандела, у Даси--

белая мандара. Дургабхатта еще посадил у себя билву, листья этого дерева считались священными--их клали перед изображениями Шивы. Брахмины ходили по утрам друг к другу за цветами для молебствий, справлялись друг у друга о здоровье.

А цветы, росшие у дома Наранаппы, предназначались только для волос Чандри и для большой вазы в спальне. И будто мало было этого вызова, брошенного всей деревне, Наранаппа посадил перед самым домом куст "ночной красавицы", любимицы змей, цветка, непригодного для приношения ни одному из богов. В ночной темноте раскрывались цветы, усыпавшие куст, наполняли аграхару густым, томным запахом, вызывавшим мысли о необузданных страстях... Обитатели аграхары ерзали во сне, извивались, как змеи под властью заклинаний. Люди с тонким обонянием жаловались на головные боли, проходя мимо "ночной красавицы", затыкали носы подолами рубах. Кое-кто даже говорил, будто Наранаппа вырастил куст, чтобы змеи помогали ему охранять золото, которого в доме полным-полно. Добродетельные брахминские жены с куцыми, жиденькими косичками, с личиками сморщенными и увядшими украшали себя жасмином и мандарой. Чандри сворачивала черные волосы толстенной змеей на зачылке и вкалывала в них ярко-желтый чампак или одуряюще душистый панданус. Дневные запахи были нежными, чуть заметными--пахло сандаловой пастой от брахминов, пахли мелкие цветочки париджаты. Но счоило стемнеть, как в аграхаре воцарялся дух "ночной красавицы".

Хлебное дерево и манго, которые росли у каждого дома, давали разные по вкусу плоды. И цветами, и фруктами было принято делиться, ибо сказано же: раздели плоды, чтобы все ели, раздели цветы, чтобы все носили. Один только Лакшман потихоньку вывозил половину урожая и продавал перекупщикам из Гоа. Но он и славился как скупердяй. Когда к ним приезжала погостить родня жены, он, как беркут, следил за каждым движением жениных рук--кто ее знает, что она вздумает послать в дом своей матери. В жару в каждом доме готовили салат-косамбари, делали фруктовые напитки и посылали угощение соседям. Соседи ходили друг к Другу в гости. Наранаппа опять-таки жил сам по себе. Десять домов было в аграхаре; дом Наранаппы, самый большой, стоял в конце улицы. Задние дворы домов по одну сторону улицы выходили на речку Тунгу, к речке вели ступени, давным-давно сложенные какой-то благочестивой душой. В сезон дождей вода в речке поднималась и несколько дней угрожающе ворчала, делая вид, будто готова залить аграхару; дети томились на берегу, смотрели на кипение волн, слушали их рокот, но потом вода спадала. К середине лета речка пересыхала, от нее оставались три тоненькие струйки, еле слышно шуршавшие по дну. Брахмины выращивали в речном русле зеленые и желтые огурцы, полосатые арбузы. Потом чуть не весь год огурцы, обернутые сухими листьями бананов, будут свисать с потолочных балок. В сезон дождей огурцы ели во всех видах--готовили кари с огурцами, тушили их, из семян получался суп. Объевшись пресными огурцами, брахмины с нетерпением беременных женщин ожидали возможности попробовать острые зеленые манго. Жизнь брахминов текла размеренно: их приглашали на обрядовые угощения по случаю похорон, свадеб и других событий. По большим праздникам, как, например, ежегодный храмовой праздник или годовщина смерти святого Тикачарии, устраивались большие угощения для брахминов в монастыре милях в тридцати от аграхары.

Аграхара звалась Дурвасапура. Посреди речки Тунги торчал островок, на котором росло с полдесятка деревьев. Брахмины верили, что там по сей день живет мудрец Дурваса. Во времена, когда еще и "Махабхараты" не было, пятеро братьев, пандавов, поселились ненадолго в Каимаре, милях в десяти отсюда. Однажды царица Драупади пожелала искупаться в реке. Бхима, всегда готовый исполнить любую прихоть жены, запрудил Тунгу. Наутро, когда мудрецу потребовалась вода для омовения и молитвы, он спустился к реке и увидел сухое русло. Мудрец разгневался. Но Дхармараджа, старший из братьев, наделенный даром всевидения, поспешил сказать Бхиме, что и Дурвасе нужна вода. Бхима бросился к запруде и впопыхах проломил ее в трех местах, вот почему река в засуху начинает течь тремя тоненькими струйками. Брахмины Дурвасапуры рассказывают жителям соседних аграхар, что ранним утром двенадцатого дня луны всякий подлинно благочестивый человек может услышать, как мудрец Дурваса дует в молитвенную раковину. Но брахмины никогда не опускались до утверждений, будто сами слышали звуки раковины.

В десяти концах света прославлена была аграхара-- и легендой о мудреце, и тем, что жил в ней великий аскет, Алмаз Учености Пранешачария, и, уж конечно, делами поганца Наранаппы. По большим праздникам, таким, как рождение Рамы, толпы народу стекались в аграхару послушать повествование Пранешачарии о жизни Рамы. И пусть никто не мог сладить с Наранаппой, зато был Ачария, который заботливо ухаживал за калекой женой во славу милосердия бога, терпел выходки Наранаппы, разгонял понемногу тьму в брахминских головах, набитых молитвами, смысла которых они не понимали. Ачария исполнял свой долг, и долг его в этом мире день ото дня становился все сладостней и благоуханней, как сандал, растираемый о камень.



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать