Жанр: Короткие Любовные Романы » Анна Дубчак » Концерт (страница 2)


У окна стоял красивый молодой человек.

Что-то в его внешности было восточное, то ли тонкий нос с горбинкой и ярко-красные губы, то ли строгая черная бородка. Его звали Артуром Яновичем, он был новым учителем гармонии и полифонии. Те учителя, которые знали его раньше по учебе в консерватории, поговаривали не без ехидцы, что не задерживается он подолгу на одном месте, что ему, композитору, для творчества постоянно нужна смена обстановки. Ходили легенды, что жен у него много, в каждом городе — по жене.

— Это ты пишешь музыку? — спросил он, поворачиваясь к оробевшей и вконец растерявшейся Кате.

— Да.

— Ты принесла ноты? Ты записала свои сочинения?

— Не все. То, что не записала, проиграю так, на память, или спою.

Он пригласил ее к пианино и вернулся к окну, И с этой минуты Катя не помнила себя.

Она играла и уже не думала ни о пальцах, ни о том, что рядом стоит настоящий композитор, который через некоторое время скажет ей что-то важное. Она просто играла все то, что сочинила в этот необыкновенный для себя, наполненный событиями год. В вальсах, сонатах, просто коротеньких пьесах она оставила частицу жизни, и теперь они словно проплывали перед ней, будоража и напоминая о чем-то ярком, незабываемом. Когда она замерла наконец и опустила руки на колени, то почувствовала, как Артур Янович провел рукой по ее голове. Странный жест, и еще более странное ощущение, словно током ударило.

— Тебе надо учиться, поступать в консерваторию и, конечно, писать и еще раз писать…

Много свежих, своеобразных тем, это очень хорошо, ведь тема — это все! Есть тема — есть симфония, главное — это зерно, понимаешь?

Давай сделаем так. Возьмешь тетрадь и запишешь все свои темы, одну мелодию, понимаешь? А потом я их просмотрю и посоветую, как нам их удобнее оркестровать. Ты согласна?

Катя не совсем поняла его, но машинально кивнула головой. Ему же видней.

— Ты только не затягивай с этим, давай прямо на послезавтра, у нас же урок?

— А вы не уедете? — вдруг спросила Катя и сама испугалась своей смелости.

— С чего это ты взяла?

— Слухи, — призналась она.

— Да-а… — вздохнул Артур Янович. — Слухи, они быстро разлетаются по земле, особенно в таких маленьких городках. И чего бы им не ползать, как вот это, к примеру, симпатичное существо? — Он достал из кармана маленькую металлическую черепашку, подержал на ладони и, вздохнув, спрятал обратно. — Значит, послезавтра. Здесь, в девять.


Она принесла тетрадь, но задания он никакого не дал, ничего не посоветовал, сказал, что сейчас ему некогда, а через неделю уволился и уехал. Когда стало известно, что он действительно уехал и увез с собою тетрадь с выписанными в нее темами, Катя не могла в это поверить. Она долго бродила в этот день по городу, промочила ноги и только глубокой ночью вернулась в общежитие. Она чувствовала себя обманутой и опустошенной.

Комендантша сгоряча отматерила ее, потом позвала к себе выпить.

— Ладно, чего уж там, с кем не бывает… Меня вот сегодня коньяком угостили, вроде бы коньяком, на самом-то деле он какой-то странный, абрикосом сильно отдает…

Катя слушала ее молча, потом, не сказав ни слова, пошла к себе.

В комнате было темно, но, когда глаза привыкли к темноте, когда четче обозначились предметы. Катя заметила, что кровать Лохман пуста. Она давно наблюдала за ней, с того самого злосчастного дня, как увидела брелок с черепашкой у Гартмана. Зная, какой подчас неуправляемой бывает Лора, как тяжело переносит личные драмы, Катя отправилась на ее поиски. Сунув застывшие ноги в теплые тапки и накинув кофту, она вышла из комнаты. В коридоре постоянно били лампочки, и поэтому всегда было темно. Катя пожалела, что не взяла спичек. Ближе к бытовке сильно запахло дихлофосом, и остальной путь Катя уже бежала.

В конце коридора светилась яркая полоска света, но было очень тихо. Она резко открыла дверь и увидела Лору, сидящую на подоконнике, в руках у нее был баллон.

— Ты чего тут делаешь?

— Не видишь разве? Занимаюсь полезным делом.

И действительно, в ядовитой лужице медленно тонули несколько тараканов.

— Ты, наверно, подумала, что я собралась на тот свет? — Лора спрыгнула с подоконника, швырнула баллон с дихлофосом в угол. — Дудки! Я знаю, что мне делать на этом свете, и вообще мне здесь очень даже нравится! Я слишком люблю жизнь, братика своего люблю, родителей и тебя, Кать, тоже люблю… Так что зря ты испугалась. Пойдем лучше спать, а то поздно уже. — Она замерла и пристально посмотрела на Катю. — Как ты думаешь, он забудет меня? Как мы в чужой сад за тюльпанами лазили… Как в ресторане шампанское пили? А жаль! Нет, правда жаль, я была такая счастливая…

— Нет, Лорка, тебя невозможно забыть. — Катя была уверена в том, что говорила. — Во-первых, ты красивая, во-вторых, умная, а в-третьих — ты обязательно поступишь в консерваторию и встретишься с ним.

— О да, и это будет роковая встреча! Точно, роковая!


…Консерватория была ярко освещена, казалась праздничной. Строгие очертания ее, острые готические шпили и башенки терялись в густом тумане вечернего неба, свет из многочисленных окон отражался в мокром асфальте и золотыми гирляндами горел в лужах.

Никита вернулся с билетами.

— Судя по длинной очереди в кассе, — сказал он, — будет аншлаг.

Уже в зале, когда они заняли места, Катя шепнула:

— Гартман — мой учитель.

— Композитор?

— Это ты прочел на афише? Да, он композитор… Не помню, говорила я тебе или нет, ведь я тоже в свое время сочиняла музыку, Представляешь?! — Она засмеялась. — И даже прослушивалась в

консерватории. Но перед этим я показала свои сочинения Гартману…

— И что же сказал этот э… великий композитор?

— Ты совершенно напрасно иронизируешь, он пишет неплохую музыку к фильмам, у него блестящий программный цикл «Времена года» и вокальная музыка очень даже ничего…

— Так что же он тебе сказал?

— Тес… Оркестранты идут. Потом расскажу…

В зале медленно гас свет, оставалась освещенной только сцена, на которой замер с палочкой в руке чопорный дирижер. Сверкающая медь труб, золото арф, хрупкость вишневых лаковых скрипочек, белизна крахмальных воротничков, строгость бабочек и фраков, черный бархат платьев, серьезные, одухотворенные лица музыкантов, взмах палочки и…

Моцарт!

— Катька, это же Моцарт! Ты знаешь, какой это был мужик?! Представь: голубой парик, шелковый камзол, кружево, взбитое на груди, узкие атласные панталоны, белоснежные чулки с вышивкой, башмаки из сафьяна с серебряными пряжками! Весельчак и выпивоха, но гений, ты понимаешь, гений. Вот он, в отличие от обыкновенных людей, во всем видел лишь красоту, поэтому и музыка у него потрясающая, гениальная! А ты, чтобы сыграть, должна влюбиться в него, понять его! Забудь наконец, что вас с ним разъединяют столетия, постарайся постичь его, прочувствовать его и умом и сердцем, да хоть кожей, как все вы, бабы!

Родька раскраснелся, злился и собирал флейту; они бились над концертом уже добрых два часа.

— Кать, а Кать, ну я тебя умоляю, еще разок, а? Ты начни тихо-тихо, а я вступлю чуть громче… Вот так… — И он набрал побольше воздуха в легкие.


…В антракте они остались на местах, потрясенные, онемевшие.

— И все-таки ни к чему это соседство, — сказала Катя. — Разве можно в один вечер слушать Моцарта и Гартмана, ведь последний останется в дураках, как бы ни пыжился…

Я грубо сказала, но это так.

— Ты обещала рассказать…

— А, да. Только кому все это надо? Я же все равно не поступила в консерваторию, кто теперь меня услышит?

— Ты мне поиграешь свое?

— Конечно, когда настроение будет. Из зала была видна очередь в буфет.

— Знаешь, — сказала Катя, — ведь некоторые приходят сюда из-за пива. Не веришь?

Правда-правда, я не шучу! Я еще когда училась в школе, встретилась здесь со своим учителем рисования, вот он мне и сказал.

Пиво, говорит, здесь классное и кресла мягкие, удобные…

На сцену вышла женщина в серебристом платье и села за рояль. Следом показался высокий бородатый мужчина, и зал зааплодировал.

— Это он, — сказала Катя с бьющимся сердцем.

«…В основном произведения камерного плана… небольшой цикл под названием „Настроения“. Сочинение программное, навеянное воспоминаниями…»

Катя сидела, широко раскрыв глаза, и не верила услышанному. Она не могла и предположить, каких размеров удивление ожидало ее с первых же тактов пьесы.

— Что с тобой? — Никита нашел ее руку и крепко сжал.

— Мне нужны очки, слышишь? — Она нервно выдернула руку и принялась искать в сумке. — А то не видно, кто за роялем.

И она увидела.

— Это же Лорка! Лорка Лохман, моя подруга по училищу А ты слышишь, что они играют? Ты слышишь?

— Кажется, «Настроения»…

— Чьи настроения? Это его, что ли, настроения? Его?!


… — Тук-тук, Катька! — Он вошел, как всегда, тихо, сел на свой стул. — Опять икра?

— Сало, сыр, чай. Будешь?

— Буду, еще как буду. Я женюсь, зайчонок.

— Женись-женись, тебе налить чаю?

— Я не шучу. Ты не представляешь, сколько перспектив открывается сразу!

— Давай чашку, чего сидишь?

Он посадил ее на колени и крепко обнял.

— Помнишь, я ездил в Москву? Мне нужно быть там, там мое место, и она оттуда. Она любит меня. Родители — Крезы. Прости меня.

Ты знаешь, что я всегда любил только тебя, и сейчас тоже, и что никакая другая женщина мне не заменит тебя… Но я хочу учиться, да и муж из меня никакой…

— Уходи. — Она высвободилась из его рук, встала. Хотелось расцарапать, разбить это красивое, лживое лицо, эти руки, эти губы, способные преданно целовать лишь флейту.

— Я уезжаю завтра, зайчонок. А сейчас я никуда не уйду от тебя.

— Тогда уйду я. — Она, как слепая, подошла к столу, взяла карандаш, резинку, тетрадь.

В тот вечер родилась первая пьеса цикла «Мое настроение». В высоком регистре, жалобно, как птичий крик, дрожат и трепещут шестнадцатые, им вторят осторожные басы, глубокие и глухие. Пьеса называлась «Разочарование»…


…Гартман назвал пьесу «Одиночество» и главную тему поручил скрипкам. Бархатные басы извлекала из черноты рояля Лора. Она не знала этого Катиного цикла и любила слушать только ее песни. В училище мало кто знал, что Катя сочиняет, а кто знал, частенько приходил в ее класс попеть, послушать, некоторые приносили скрипки, фаготы и подыгрывали ей. На последнем курсе устроили даже небольшой концерт, прямо в общежитии. Погасили свет, зажгли свечи и до глубокой ночи, завороженные, слушали, потом подарили ей корзину цветов. Не было только Родьки. Он прислал письмо, в котором сообщал о своей учебе в Московской консерватории и о том, что у него родился сын. Кате он писал: «Я скоро приеду, зайчонок, не вешай носа и готовься к диплому…»



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать