Жанр: Русская Классика » Александр Найденов » Вперед и с песней ! (страница 3)


Ну, и нас несколько человек: "Ага! Где? Откуда?!" - "Вот отсюда". Причем, нас задержали даже не раз, а раза два, три с этими дровами поймали. Ну, составили акт. В милицию. Причем, мне в милиции, например, он говорил: "Вот, ты, девочка, откуда?" (Понятно, что в Москве на таких работах как тогда, так и сейчас работают не местные москвичи, а всё... как сказать... приезжие: или из близлежащих, или из дальних ли, деревень ли, городов). И говорит: вот, дай, мол, телеграмму матери в Свердловск - пусть пятьсот (вот тогда пятьсот рублей он мне назвал; я сейчас уже не помню, много это, или мало было),- и мы тебя вроде как отпустим. Я говорю: "Я никому телеграмм никаких давать не буду". Потому что, во-первых,- я не могла маме нанести такой удар, вот; во-вторых,- еще неизвестно, отпустили бы, или не отпустили. Причем, это я сейчас понимаю - тогда-то я думала: точно отпустят. И стала я сама в этой тюрьме сидеть...

Вот сейчас у нас тут во дворе загорожено, стройка. Мы дров натаскали. Вот я натаскала - на всю зиму хватит. Но сейчас-то - пожалуйста, даже они спасибо говорят, что им не вывозить, что мы тащим. А тогда, видишь, все это было нельзя, потому что ведь люди запрещали сами неведомо чего. Вот скажем... Ладно, я согласна, что утащить с фабрики катушку ниток - это вроде как бы грех, воровство, а обрезки, обрезь - ее мешками сжигали. А люди несли и шили тапочки - продавали, шили коврики - продавали. То есть, получали какой-то дополнительный заработок. Почему они это делали? Они делали потому... Потому что тех денег, которые платили, людям не хватало на прожитье. И как бы по теперешним временам сказали бы: вот, они предприимчивые, молодцы!.. Я почему говорю про фабрику? Потому что я после освобождения работала вот тут на швейной фабрике. И при мне люди эти лоскутки таскали, и тоже людей ловили уже при мне за эти лоскутки, за нитки... И потом, видите ли, у нас как бы в Советском Союзе выработалась такая система именно потому, что вроде - "все вокруг колхозное, все вокруг мое". В то же время - мое и не мое: что вроде, оно ничейное. Вот кто на чем работал, тот все ведь домой носил: это же нормально было. Тем более, что, скажем, в магазине с одной стороны все есть, а кинешься - то, что надо нету...

У меня был срок небольшой, всего шесть лет. Есть даже лагерная пословица: "Ты за что сидишь?"-"Ни за что!"-"А сколько у тебя срок?"-"Десять лет"-"А вот и врешь!" Ни за что - пять или шесть давали. Были сроки-то ведь от пяти до двадцати пяти лет.

Сначала в КПЗ всех держат три дня, а за три дня прокурор должен выписать ордер на арест. И если он не выпишет - тебя должны отпустить! И все сдуру думают, что прокурор не выпишет, а прокуроры как выписывали, так и продолжают выписывать...

А где-то, видимо, перед самым Новым годом, что ли, суд был. А после Нового года я уже на этап уехала. Ну, да... Это был сентябрь сорок восьмого года - арестовали меня; три месяца я сидела. Ну, это нормально, это не долго. Сейчас вот, видите как: говорят, что и по два и по три года сидят до суда. А тогда все-таки нормально. Я считаю, что это нормально: сидели два - три месяца...

В тюрьме? Что в тюрьме? Нормально, как и везде... Во-первых,человек остается человеком везде, в любых обстоятельствах. Везде. В какие бы экстремальные обстоятельства он ни попал. Например, попал он в зону, или попал он на войну,- бывают минуты затишья, минуты того, когда он книгу читает, бывает, например, Новый год. Вот я в тюрьме была в Новый год. Ну, Новый год - все равно ведь он - Новый год. Вот, в другой раз я в больнице была - я не скажу, что он в больнице был лучше, чем тюрьме. В тюрьме, значит, думаю что? Надо Новый год встречать! А как встречать? Все воры там ну, такие, которые в законе, воры настоящие,- они, значит, выходят на "решку" (на решетку)... А тюрьмы все построены по такому принципу, что все решетки выходят во двор. Но там, хотя тоже есть вертухаи, но в общем, можно, как бы перекрикиваться через окна. И кричат: "С Новым годом, люди!" Потому что воры - это люди, а мы, кто вот случайно попал, - это фраера. А я тоже пошла на "решку" и сказала: "С Новым годом, фраера!" И вся тюрьма ответила гулом. Понимаете как? То есть: "У-у !.." То есть, вроде там, во всех камерах все фраера встрепенулись, что не только воров поздравили.

Разные россказни рассказывают про тюрьмы: вот придешь в камеру, а тебе под ноги белую простынь кинут и если ты по ней пойдешь - значит ты человек, а если не по ней пойдешь, значит ты - так... Ничего этого не было. Были обычные люди везде. И так как я ведь (ну, по сравнению с ними), имела какое-то образование... Потому что многие тогда были: и четыре класса кончили, или не кончили. И потом, много в войну было и беспризорников и все, - кто это в тюрьмы попадал... Я им очень много рассказывала, я им читала много стихов: читала Маяковского, например. Я знала наизусть пьесу Ростана "Сирано де Бержерак" - я рассказывала эту пьесу, все... мне всегда место давали хорошее. А я потом все равно всяким бабушкам уступала: мне их жалко было. Мне всегда воры подвигались - и давали место. Везде, везде мне давали место...

Да, и тогда уже были воры в законе. Они всегда были. Были: воры, суки и фраера. Значит, суки - это бывшие воры, которые стали сотрудничать с начальством, стали работать. А ворам нельзя было работать, потому что они люди! Они не могут работать! И им должны все равно все всё приносить. А как раз когда вот на Колыму мы попали... Там еще до этого, до Колымы, в этом, в Ванинском порту, рассказывали, что на Колыме всех воров переделают в работяг - то есть, там никто не позволит не работать. И конечно, воры очень боялись попасть на пароход - и они вот, например, что сделали?.. Там же как было?  Вот, спускаешься в этом, в Ванинском порту - и вот такой каменистый спуск... ну, там тоже - сопки такие... и тут: зоны, зоны, зоны, зоны, зоны... Ну, у нас тоже были: вот, обычные люди, фраера; ну, там в другом бараке - воры, в другом там - суки... Но они старались так: в одну зону сук и воров не сажать, потому что между ними резня не на жизнь, а на смерть шла! И вот, в соседней зоне были воры, настоящие воры, и они решили поджечь нас лагерем. В нашем лагере были суки: значит, воры тоже, но уже

ссученные. А как они, зоны, между собой соединялись? Вот - колючка (проволока), вот колючка, а между ними нейтральная полоса. И с этой стороны у них стоит туалет, и у нас - туалет. И ветер дул в нашу строну. И они подожгли свой туалет - и ветер должен был (ветры сильные там очень) как бы перекинуть огонь - и наша бы зона загорелась. А ветер вдруг (вот, Бог, говорят, есть!) внезапно переменился - и стала гореть их зона... Зона - ведь это очень много бараков. И стали гореть. Всё, загорелся один, другой, всё... Ветры сильные. Он переменился в их сторону - ему через колючку не надо, все тут, рядом - и стала гореть вся зона! И они кинулись толпой к вахте. И пока там вызвали дополнительную охрану, пока вывели... Некоторые были и пострадавшие, потому что уже кого-то догоняло пламя, кто-то в толпу вклинивался, кого-то это... И конечно, их оставили выяснять, кто из них поджигал? И их оставили на зиму. Они там снова стали кантоваться, то есть они на этап не попали...

Кто поджигал? Ну, так конечно, женщины! Зона-то женская была. Они тоже... ну, как говорят -  воровайка. Воровайка. Но все равно, они считаются - воры. Человек? Так. Все - это вор! Людьми - это женщины себя называли. Нет, ни в коем случае - не бабами! Вы что!..

Я была поражена еще чем? Потому что когда мы ехали. Нас вот мимо зон этих везли. Тут же тоже - колючка и видно. И подвезли нас к какой зоне-то, остановили наши машины-то. Еще нас пока там, что конвой... А видно уже через это, окошко. Я говорю: "Ой! Нас в мужскую, что ли зону?!" Они говорят: "Да ты чё! Не знаешь, что ли?" Это говорит... Как же их?... Коблы! (Ну, это женщины, одевают на себя мужскую одежду, и женщины с женщинами... Ну, как бы у них там - коблы и ковырялки. Вот так вот. Ну, я так испу... "Да не бойся,- говорит.- Это коблы..." Вот. Так же у мужчин там это бывает все... Ну, вобщем, конечно, ничего там хорошего нету - это понятно...

Ну да, женщина переодетая - это кобел, а которая ее девочка это ковырялка...

На Колыму мы попали с последним пароходом, с "Джурмой",- поэтому на этапы нас не распределили. И мы попали в пересыльный лагерь в Магадане. Вот здесь был комендантский участок, с этой стороны - женская зона, с этой стороны - мужская. Тут - калиточки. И в первый же день, или во второй приходят и говорят: "Кто тут артисты есть?" Ну, я сразу подняла руку, сказала: "Вот, я артистка!" Ну, я прочла там... Прочла я... Я читала все время "Алеша, ты помнишь, дороги смоленщины?", Симонова. Так... Знаете, как вот... Так, просто... Ну, я не буду читать, я просто начну - вам показать:

"Алеша, ты помнишь дороги смоленщины,

Как шли бесконечные злые дожди,

Как крынки несли нам усталые женщины.

Прижав как детей от дождя их к груди..."

Ну, и так далее. То есть, читала я хорошо, конечно. Ну, меня сразу взяли. А там уже в этой бригаде, до нас еще, был Леня Ковалев. Он был бывший летчик, поэт, переводчик. Ну, и когда приняли - на другой день нас вывели в бригаду, значит. Ну, мы готовили концерты, программу. Это была как самодеятельная культбригада и вот был этот Леня Ковалев, он работал писарем в санчасти - потому что он грамотный человек был и он писал им монтажи. Ну, тогда же в моде были монтажи. "Шестнадцать советских республик" - монтаж, значит: тут танцы, все; между ними - там стихи, еще что-то читаем, - и давали эти концерты. Это вот на пересылке всю зиму я была.

И Леня-то подошел сразу же ко мне, буквально на второй день, когда нас уже вывели - как бы туда, на работу, готовить концерты. И Леня ко мне подошел и говорит: "Мне понравилось, как вы читали..." Ну там что-то, какое-то замечание сделал. А я так это, ему говорю, так легкомысленно говорю: "Я пишу еще стихи". Он говорит: "Вы мне можете принести?" Я говорю: "Конечно!" Думаю: что он там, на Колыме знает? Я откуда знала, кто он? Ну, он был человек-то, конечно, неизмеримо большего образования и культуры, чем я. Он в литературном институте учился, он вместе с Луговским был, всё; переводчик, всё. Языки знал. Ну и вот, мы с ним общались... И у нас возникла любовь... Ну, как возникла? Он просто сразу на меня опрокинул, что он меня любит. Ну, любит - и пусть любит. Ну и я как-то это... тоже вроде бы это... откликнулась. Но такой как бы это связи... вот такой, близкой, у нас не возникло - потому что ну, не могли мы в тех условиях где-то по закоулкам прятаться! Вот, единственное: если вот там... ну вот, поцелует он, или прикоснется... А обычно в лагере же все так делается просто. Там... Есть там библиотека. У меня даже фотография есть из той библиотеки. Ей руководят тоже заключенные, они пускают пару на час, на два... И вот перед тем, как нам расставаться (а он меня записал на левый берег)... Кстати, вот что - судьба! Так как он был писарем в санчасти, он, значит, там записывал, составлял списки больных - и там на левом берегу вроде бы зона вот эта была... как... ну, типа, курортная... не курортная, но больных туда заби... И он меня туда записал. Вот, мол, поедешь там - и чтоб тебе лучше было. Будем переписываться. А я взяла и во время выступления... Уже весна, уже этапы начались,- прочла  вместо "Рубль и доллар", или Долматовского или кого-то... Там рубль изображался здоровяком, а доллар маленький, тщедушный такой... Я думаю: "Да что я читать буду всякий бред?" Прочла "Балладу о товарище", Твардовского. Ну, слышу (я же на просцениуме читаю) - из-за кулис: "Кончай читать! Кончай!" А мне-то что? Я читаю. Ну, и только я туда зашла - меня сразу - с вещами на этап. И я не попала на левый берег. И очень хорошо! Потому что я читала у Шаламова потом про этот левый берег (он как раз там был) - это какой-то кошмар! И концертной бригады там не было! А я попала в Усть-Омчук, и попала в концертную бригаду!...



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать