Жанр: Фэнтези » Макс Далин » Берег Стикса (страница 16)


Что бы это значило?

Роман пошел на запах, тщательно принюхиваясь. Падаль и мята странным образом стекались в одну общую волну, сбивающую с толку. Больной вампир, если такие бывают? Упырь-идеалист? Если такие бывают…

Ловя струю запаха, Роман вошел во двор, заросший благоухающими тополями и березой. Тополя слегка сбили его со следа, запах путался между деревьев, – но заострялся с каждым шагом, поэтому легко нашелся снова. В конце концов, обшарив двор глазами, Роман увидел в тени дома семенящую скрюченную фигурку упыря женского пола. Ну явно – упыря, а не вампира. И под мышкой у этого упыря был зажат большой плоский сверток, излучающий еле видимое, но все же весьма заметное сияние силы.

Роман нагнал ее в два прыжка. Упыриха остановилась и оглянулась. При жизни ей было, вероятно, лет тридцать-сорок, этой замухрышке, закутанной в замызганный серенький шарфик. На белесом подслеповатом, но странно нежном для упыря личике появилось выражение тупого страха и раздражения.

– Девушка, на пару слов? – пригласил Роман, раздувая ноздри.

– Я тороплюсь, – в тоне упыря прозвучал намек на жеманничанье, совершенно дикий на Романов слух.

– Прекрасная сегодня погода, – понес Роман, почти не обдумывая слов. От свертка несло холодом и болью. Это было невозможно и это было нестерпимо. – В такую погоду лучше гулять вдвоем и наслаждаться красотами этого дивного двора вместе, не так ли? Такая привлекательная девушка не может…

Он не успел придумать, что она не может. Упыриха поджала губы и произнесла еще более жеманно:

– У меня дела, вы не понимаете, что ли? И вообще – я на улице не знакомлюсь.

Роман оторопел. Он никак не ожидал, что это начнет с ним кокетничать, – но даже не в том было дело. Он отчетливо ощутил ее тянущее присутствие рядом с собственной душой. Ее взгляд сосал силу, насколько позволяла Романова растерянность – она даже причмокивала про себя. Еще ни одно существо из Инобытия не пыталось питаться Романом так откровенно и нахально.

Роман понял, что продолжать светскую беседу в данном случае равнозначно позволению жрать себя дальше. Фигу.

– Что это у тебя? – спросил он грубо и протянул руку к свертку.

– Не твое дело! – взвизгнула упыриха, и в тоне вдруг прозвучала откровенная истерика. – Это мое, ясно?!

Она сделала попытку ускользнуть, но Роман удерживал существ и посильнее. Он поймал тварь за плечи и встряхнул так, что она взвизгнула, а потом отвесил оплеуху по всем киношным правилам.

Упыриха сжалась в комок и подобрала трясущуюся нижнюю губу. Ее вид был омерзителен до предела.

– Ну не трогай, – заканючила она, хлюпая. – Это правда мое… Это портрет… моего дедушки… в молодости…

Роман больше не слушал. Он отодрал пальчики упыря, которые вцепились в сверток мертвой хваткой. Сверток жег руки силой и болью. Роман принялся разматывать несколько слоев газеты.

Тварь сказала правду – в том смысле, что в газету действительно был завернут портрет. Вампира.

Дешевая мазня века девятнадцатого, насколько Роману позволяли определить его скудные познания в живописи. Но эту мазню что-то одухотворяло, да так, что глаза вампира на портрете казались совершенно живыми – любопытно, отчего бы?

Роман принялся разглядывать портрет очень пристально. Его самого так же пристально стригла глазами упыриха, стоявшая рядом, сложив руки и скривив рот плаксивой гримасой.

– Отдай, – канючила она под руку. – Зачем тебе?.. Это мой Принц… Чего ты ко мне привязался?

Холст как холст. Рамка из черного дерева производит впечатление чего-то более качественного, чем сам портрет – искуснейшая тонкая резьба, изображающая лотосы, вплетенные в точный геометрический узор… Оп! Уж не каббалистические ли знаки?

Роман пошарил по карманам, и, не найдя ничего подходящего, осторожно надломил угол рамки руками. И почувствовал, как сила вампира сочится из трещины в старом дереве, как струйка холодной воды – этакий потусторонний сквознячок.

Он нажал сильнее. И еще сильнее. Рамка треснула пополам и развалилась. Сила хлынула потоком – так, что Роман выпустил картину из рук и отпрянул.

Упыриха радостно вскрикнула и всплеснула руками.

Голубой мерцающий туман собрался на подсохшем асфальте в человеческую фигуру, сначала – призрачно мутную, потом – все четче и четче. И мерцание погасло, как отрезанное.

Персонаж картины, юноша-вампир в истлевшей рубахе, сползающей с плеч, полуистлевших панталонах, стянутых на лодыжках и босой, сидел на земле, скорчившись и прижав руки к груди. Его трясло, как человека, который был заперт в холодильнике; спустя минуту после материализации вампир зашелся судорожным кашлем.

«Вампиры болеют», – подумал Роман отстранение.

Никогда раньше ему не приходилось видеть Хозяина Ночей и Вечного Князя в таком жалком и беспомощном виде. У вампира не было сил даже отстраниться, когда тварь в платочке подбежала и наклонилась. Он только снова раскашлялся до рвоты и конвульсий – и тут до Романа дошло…

Он отшвырнул тварь в сторону, проигнорировав обиженный вяк. Опустился на колени рядом с вампиром. Вампир поднял голову и взглянул ему в лицо испытывающим взглядом гордого существа, которое нуждается в помощи, но стыдится ее просить.

Роман притормозил на секунду. Человеческие мерки отбрасывались страшно тяжело – целоваться с мужиком взасос?! Но он вспомнил Анну, прижавшуюся к стене – приступ стыда и сострадания помог справиться с

человеческой щепетильностью.

Роман придвинулся поближе, притянул вампира к себе и поцеловал с таким чувством, будто делал раненому искусственное дыхание. Ему хотелось отдать, он подумал как можно явственнее: «Бери, старик!» – и приготовился к леденящему холоду и дикой боли, но ни холода, ни боли не было.

Сначала было только чужое порывистое дыхание, пахнущее мятой и морозом, и привкус льда и крови на губах. А потом весь окружающий мир дрогнул и расплылся и…

… конь летел галопом, легко и плавно, и огромная яркая луна стояла над прудом, разбросав по воде пригоршни сияющих червонцев, и тополи Старой Аллеи летели навстречу, а у часовни дожидалась она, моя пани…

… чудная моя, чудная, свет сердца моего, видишь ли, пани моя, я на коленях перед тобой. И одна ты – вселенная моя, и что за дело мне до света… и до тьмы, коли уж на то пошло… шляхтич не побоится чертовых лап, а целая вечность в объятиях твоих стоит спасения души! Не смейся надо мной, ясочка моя, я пьян тобой, как драгоценным вином, но все понимаю – ей-ей, понимаю. Хочешь – выпей крови моей! Хочешь – и душу мою возьми в придачу, прекрасная пани моя Ядвига…

… а луна наклонилась над башнями. Прочь от окна. Зал плыл в сиянии свечей, и мазурка гремела, и было жарко от бесчисленных огней, и от рук, и от губ… и ее пальцы были горячи, в глазах сияли свечи и луна, и щеки горели, и вороной локон выбился на белый лоб. Это мой родовой герб, «Крепость и Знамя», а что это значит, я не знаю, я не ученый герольд, а вот еще есть такой герб – «Вша пляшет на барабане» – это значит понятно что: в военных походах шляхту кусали блохи, а им все было нипочем, моим предкам, а ты смеешься, ты смеешься, барвинок мой, и твои руки жгут мою шею – мы еще будем танцевать, ты не отдала следующего танца? Твой платок…

… сидели в беседке на острове, и наши руки соприкасались, и она не боялась холода, потому что была горяча за двоих, она не чувствовала холода от жара любви, и она еще не знала, что брат ее мертв, и что он мертв оттого, что тоже звал меня встретиться – и выпил со мной напоследок…

… небеса – как омут, глубокий и черный, а звезд такое великое множество, будто кто достал их из тайного места и повсюду рассыпал, и звезды пахнут холодной водой, а внизу – леса, леса – глухая волчья темнота – и волчий вой – и огоньки хуторов – и звездный туман, и холодная кривая сабля реки в черных бархатных ножнах…

… и ты любила играть с волками – как этот щенок валялся пузом кверху у белых ног твоих и лизал твои сахарные пальцы, и его покорность грела тебя, и ты пила из его желтых глаз, и ты хотела того же от смертных и от бессмертных – покорности, и ты улыбалась победительно, когда я стоял на коленях перед тобой и клал голову на твои руки – ты улыбалась, как королева…

… коса – темно-золотая, как начищенная старая бронза, а очи – самой темной синевы, почти черные, сливово-синие, а личико – тоже золотое и мерцающий пушок на щеках у висков, и сама – покорная, как ангел божий, и хрупкая, как былинка, и шейка – тоненькая, как у ребенка, а под тонкой кожей – пожар крови, обжигающей до смертной боли…

… опять с новой подругой?! Адом клянусь, я сожгу эту девку и тебя вместе с нею, порождение черта! Забыл ли, кто дал тебе Вечность и силу, неблагодарный мальчишка?! Я ли тебя не грею? Или старая ведьма тебе нехороша и пожелалось юных?! – В том ли дело, Ядя… Просто так уж легли наши карты, что не вышло у меня забыть свою волю и превратиться в холопа. Велика честь быть твоим холопом, но не по мне, что тут еще скажешь… а тепла у холопа от госпожи и в жменю не наберется, так только – лунные ночки да слова, что давно уж полны неправды… не взыщи, пани моя… – Не надейся, змееныш, что я позволю тебе плясать под моей луной с девками, которых ты сам вытащил в Вечность – скорее уж развею твой пепел по ветру!.. – Не грози, пани моя. Злобой любовь не склеишь. Тут уж видно…

… как робкая птичка, и боялась обнять – не холода и силы, а просто не смела коснуться мужчины – и сияла светлыми очами, и обронила веер, и ломала пальчики, и глядела в самую душу – среди ночи – среди смертей – среди безумных надежд – среди…

… Стасенька, милый, уедем в Петербург, я очень тебя прошу! Что нам тут, в волчьей глуши, где летом – пыль, а зимой – волчий вой и снег по самые крыши. Или уж вернемся в Житомир… Нет, дорогой мой, уедем лучше в Петербург, это все изменит. Это чудный, чудный город – ты его полюбишь, не пожалеешь, что меня послушал… там летние ночи светлы и туманны, без луны, без теней, как сон безвременья, а зимой дают балы и музыка слышна в садах, засыпанных снегом… И это будет… дальше от нее… от Ядвиги… меня ужас берет, как думаю о ней. Она нам не позволит…

… белесое, как золото, разведенное молоком. И все греза, все – обещание, все тени – странные колодцы, что ведут в непонятные места, вся вода – странные зеркала, где горят ночные огоньки, а золотые иглы шпилей как иглы в сердце. И поцелуи сладки, и смерть сладка, и боль долгожданна, и все расплывается в золотистом, молочном, обманном свете…



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать