Жанр: Фэнтези » Макс Далин » Берег Стикса (страница 5)


Ладно. Все это пустяки и издержки. Тем более что на мировую и в надеждах на будущее, добрая женщина угостила Романа сухой пригорелой картошкой, на вид, как писал бессмертный Диккенс, не более съедобной, чем развалины каменного капища друидов.

Давясь картошкой, Роман думал о том, что теперь необходимо постоянно помнить о сооружении таинственной мины и опасной походки, когда уходишь из дома.

И он продолжал исчезать по ночам, и по-прежнему, разумеется, не приносил в дом ни копейки, и по-прежнему терпел тычки и попреки, пока в один прекрасный вечер, в виде жеста доброй воли не уселся смотреть с Татьяной и Петенькой телевизор.

Человек, не смотрящий телевизора, вызывал у доброй четы такой же суеверный ужас, как в средние века, вероятно, ужасал добрых христиан злонамеренный негодяй, не заходящий в церковь. Роман ненавидел телевизионный мир с его прокладками для критических дней, пивом, моющими средствами и идиотскими улыбками, но в тот вечер шел фильм о вампирах, в смысле – о вампире, бедном Дракуле, склоняемом направо и налево.

Роман решил в виде исключения совместить приятное с полезным, заработать баллы и получить информацию – хотя о качестве информации в подобного рода развлекушках иллюзий не питал. Но – эпизод фильма навлек его на мысль.

Замученный граф, дабы сделать вампиром свою возлюбленную, поил ее своей кровью.

Вопрос решен и слово найдено. То самое недостающее звено, которое объясняет все непонятности между жизнью и смертью. Даже – почему мои дружки-Носферату требовали платы. Ясен перец – за свою кровь. Теперь все понятно. Остается пустяк – раздобыть кровь вампира.

Раздобудь! Они этого не любят. И можно предположить, что при намеке на эту тему они начнут кусаться на поражение. Не хватало быть убитым сейчас, когда цель уже совсем рядом. Нет, господа присяжные, со змеями, тарантулами, вампирами и прочими опасными существами исследователю требуется осторожность и еще раз осторожность.

Как же ее добыть, эту кровь-то? Шприцем из вены? А что будет делать в это время хозяин вены? Нет, такая штука – дело добровольное. Или – если берешь кровь у бесчувственного тела. К примеру – если тебе удалось где-нибудь отыскать вампира днем, в состоянии оцепенения. А хозяина крови после процедуры надо будет уничтожить – чтобы не рассердился.

Слишком трудоемко. И каково будет общаться с существами, одного из которых ты прикончил? Возможно, такое дело сильно осложнит контакт. Возможно, есть другой способ…

И язык во рту наткнулся на острый угол отколотого зуба, который все никак не удосужиться вылечить. Вот и способ. Подобное – подобным, как говорили дурни-латынцы.


Ждать пришлось долго. У Романа, вероятно, неважно получалось изображать жертву: нежить его по-прежнему игнорировала до обидного. К середине марта он знал в лицо четверых вампиров и вычислил места, где они предпочитают появляться. Около метро можно было встретить в глухую полночь темноволосого парня, когда-то державшего розу; рядом с большим круглосуточным супермаркетом часу во втором ночи иногда появлялась белокурая худенькая девушка в зеленой куртке «змеиная кожа»; еще двое любили целоваться на скамейке в заросшем кустарником сквере между домами, в самом темном углу – плотная девица с косой до талии и парень в кожаной куртке. И все эти знакомые Романа шарахались при его приближении…

Как они кормятся, Роман ни разу не видел. И сам гастрономического интереса для них явно не представлял.

К концу марта он решил, что вампиры выбирают жертву телепатически, по исходящим от субъекта мыслям и эмоциям. Исходя из этого, пробовал детскую жизнерадостность, страх, апатию, депрессию в стиле «ах, мир – бардак, а люди – сволочи», злость – но ничего не выходило. Пока в одну прекрасную ночь, прекрасную в самом буквальном смысле, мягкую, влажную, туманную, он не начал декламировать про себя, услышав шаги девушки-вампира: «Ласточка моя, малютка, я тебя так жду, так хочу, иди ко мне… я не могу без тебя».

В этот раз Роман не почувствовал ни тоски, ни ужаса. Сладкая темная истома, нежная жуть, от которой закружилась голова, какой-то смертельный восторг накатили волной и были так сильны, что перехватило дыхание. В этот раз вампир подошел совсем близко и даже прикоснулся – руки были оглушительно холодны и нежны, как молочный лед, дыхание пахло ладаном и морозной свежестью, а темно-вишневые светящиеся глаза излучали голод, страсть и странную жестокую ласковость. Все это было так остро, что Роман едва не потерял контроль над собой, поддавшись обаянию любви и смерти сразу – но он всегда отличался холодной головой и сильной тренированной волей. Вампир уже коснулся губами шеи, это было как поцелуй, холодно, горячо, больно и сладко – и Роман вдруг сообразил, что рука девушки лежит чрезвычайно удобно, прямо напротив его губ, а широкий рукав съехал к локтю.

Роман тронул языком острый осколок зуба – и боком, изо всех сил впился зубами в руку вампира. Кровь, тягучая, холодная и жгучая разом, как жидкий азот, хлынула в рот. Более мерзкого ощущения Роман до сих пор не испытывал никогда – это была пронзительная боль внутри вперемежку с тошнотой, будто пищевод, желудок и кишки набили горящими углями. Теряя сознание от жуткой, выжигающей боли, Роман еще успел подумать: «Черт, кажется, я ошибся…»


Милка поправила плотную штору и заколола ее еще двумя булавками.

В последнее время дневной свет ее раздражал и бесил. Работать было очень тяжело; от голосов людей и света голова болела и кружилась, болели все

кости, а где-то между горлом и желудком стоял жгучий комок. Иногда Милке хотелось сходить к врачу. Но для этого надо было в свободное время тащиться по улице до поликлиники, сидеть в полном людьми коридоре, терпеть свет и присутствие посторонних…

Милка никогда не любила общества. Теперь – она его ненавидела. Ей снились сладкие сны про то, как она, сильная и могущественная, приказывает своим рабам, каким-то бледным зеленоватым существам, терзать и рвать кого-нибудь из знакомых – чаще всего начальницу или сослуживиц – и упивается их воплями и запахом текущей крови. Ей казалось, что кровь должна быть чудесной на вкус – как сладкий ликер. Милка просыпалась – и встречала взгляд Принца со стоящей на столе картины. Принц был с ней согласен.

Принц всегда был с ней согласен. Поэтому она его любила, так любила, что от прикосновений к его лицу у нее сбивалось дыхание. Теперь, когда их странный роман был уже в самом разгаре, она научилась чувствовать гораздо сильнее, чем раньше. Прикосновения к портрету стоили больше, чем секс – а сексуальный опыт у Милки был изрядный. Но как вообще можно сравнивать эту грязную возню со случайными вонючими козлами, эту глупость с примесью боли – и горячий ток, исходящий от картины! Немыслимо!

Но как хотелось прижиматься и тереться об это… жгучее… живое… темное и яркое… Впитывать, вбирать в себя… облизывать… Однажды Милка попробовала полизать поверхность картины языком. Ощущения были похожи на то, как бывает, когда лизнешь контакт батарейки – только уж слишком сладко отдались во всем теле… а Принц по-прежнему был согласен.

Восхитительное ощущение.

Для того, чтобы проводить в обществе Принца больше времени, Милка прогуливала работу и почти перестала смотреть телевизор. Она запиралась в комнате с плотно зашторенными окнами, включала маленькую настольную лампу перед лицом Принца, садилась напротив него на стул, впивалась в его лицо глазами и начинала мечтать. Мечталось отлично. Яркие фантазии, трудноописуемые, сексуальные и кровавые, опьяняли Милку до бесчувствия, она начинала глубоко и часто дышать, облизывала губы и бессознательно скребла ногтями потрескавшуюся краску. В конце концов, восторг так утомлял ее, что она засыпала прямо на стуле, положив голову на стол и вцепившись в картину обеими руками.

Это стоило чего угодно – даже еды. Денег у Милки почти не было, и питалась она урывками, но голодной себя не чувствовала. Прикосновения к картине давали такой покой, душевный и телесный, что холодных вареных макарон или куска засохшей булки хватало для совершенно нормальной жизни.

Отец помешал ей только один раз. Последний.

Он был совершенно пьян, когда начал в очередной раз ломиться к ней в дверь. Обычно Милка, поглощенная мысленным диалогом с возлюбленным, не обращала внимания на шум – но в этот раз слабая задвижка на дверях не выдержала и сломалась.

Отец влетел в Милкину комнату, распространяя отвратительный запах перегара, мочи, затхлых тряпок, матерясь – и попытался схватить картину руками. Милка пришла в дикую ярость. Прежде, чем мысль оформилась, она схватила сломанный утюг, стоявший на полу рядом со столом, и изо всех сил ударила отца по голове.

Отец икнул и рухнул на пол. Его ноги несколько раз дернулись и замерли. Милка почувствовала, как тепло разливается по ее телу нежной волной. Ей не было страшно. Великий покой сошел на ее душу.

Перед тем, как вызвать «скорую», Милка тщательно спрятала картину. При мысли, что ее могут увидеть посторонние, она испытывала что-то вроде ревности. Но присутствие поблизости Принца, даже невидимого, внушало ей такое неземное спокойствие, что ее голос ни разу не дрогнул, когда она излагала свою версию событий приехавшему врачу.

И в том, что окончательно опустившийся алкоголик может упасть и расшибиться насмерть, никто традиционно не усомнился. Труп забрали и увезли. Милка повсхлипывала в телефонную трубку, прося у тетки, отцовой сестры, денег на похороны. На похоронах она тоже чуть-чуть поплакала. Больше потому, что нельзя было взять Принца с собой на кладбище, а дома оставлять было страшно.

Зато после похорон, когда страшная квартира осталась в полном Милкином распоряжении, никто уже больше не мешал ей проводить в обществе Принца целые дни подряд. Впрочем, день все больше путался с ночью – остались только короткие промежутки боли и тошноты, когда приходилось выходить из квартиры, мыть лестницы и прочищать мусоросборник. Все остальное время было посвящено Принцу безраздельно.

Он стал Милкиным наркотиком, куда более тяжелым, чем алкоголь и даже героин.

Абсолютным.


Первые проблески сознания для Романа были как ледяной кошмар. Еще не открыв глаз, он ощущал дикий пронизывающий холод, такой, будто его поливали ледяной водой на морозе, холод до острой боли, до судорог, до смертной тоски. Постепенно Роман понял, что лежит на тротуаре в грязи из воды и остатков мокрого снега, попытался встать, но скованные холодом мышцы не желали слушаться, все тело болело пронзительной болью, как онемевшее от мороза – в тепле, конечности тряслись и лязгали зубы.



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать