Жанр: Русская Классика » Александр Неверов » Ташкент - город хлебный (страница 10)


Мелькают столбы телеграфные.

Не сидит воробей на них.

Не треплется мочалка на проволоке телеграфной.

Ни один мужик не проедет мимо насыпи по узенькой дорожке.

Степь огромная без деревень.

Пустырь без собачьего лая...

Только бугры высокие с синими головами, да воздух над буграми рекой переливается. Проскочит мимо будка разоренная, с выбитыми окошками. Бросится в глаза сорванная крыша, напомнит Лопатино, где стоят пустые голодные избы. Схватит тоска непонятная Мишкино сердце, сожмет в кулак, ниже опустится голова разболевшаяся.

- Много денег везет твой отец?

Это все человек мучает разными допросами.

Не хочется Мишке языком ворочать, надоело и хвастать каждый раз. Но как же ему доехать без этого? Все допытываются, перед всеми надо увертываться. Не увернешься - ссунут. Бросят котенком на самой дороге, выкинут в степь без людей и жилья, скажут:

- Жулик он! Нет у него ни отца, ни матери. Без билета едет и без пропуска.

Смотрит Мишка усталыми покрасневшими глазами, говорит спокойно, как большой настоящий мужик:

- Денег было много - утащили половину.

- Где?

- Карман на станции срезали.

Человеку становится весело.

- Значит, дурак, если свой карман проворонил!

- Неопытный! - вздыхает Мишка.

- А ты как отстал?

- Брюхо у меня заболело. Сел "на двор" маленько, а вагоны пошли. Отец кричит: садись скорее! - я споткнулся, ухватился вот тут, насилу удержался. Спасибо, ты мне руку подал...

- А если бы не подал?

- Тогда бы убился.

- Хлюст ты, видать!

- А ты, дяденька, кто?

24.

Ночью пришлось слезать.

На станции горели фонари бледным светом.

В темноте копошились люди.

Двигались огромными толпами, толкая друг друга, тонули в криках, в тонких голосах плачущих ребятишек.

Лежали стадами, плакали, молились, ругались голодные мужики.

Точно совы безглазые тыкались бабы:

с закутанными головами,

с растрепанными головами.

Тащили ребят, на руках,

тащили ребят привязанных к спине,

тащили ребят, уцепившихся за подол.

Словно овцы изморенные, падали бабы около колес вагонных, кидали ребятишек на тонкие застывшие рельсы.

Щенками брошенными валялись ребята:

и голые,

и завернутые в тряпки,

и охрипшие, тихо пикающие,

и громкоголосые, отгоняющие смерть неистовым криком.

Еще одним горем прибавилось в гуще голодных и злых, переполнивших маленькую киргизскую станцию. Еще одна капля человеческого страданья влилась, никому не нужная, никем не замеченная.

Вытряхнул кондуктор Мишку, весело сказал:

- Довез тебя до этого места, говори - слава богу. Теперь иди, отца ищи.

Далеко Мишкин отец.

Далеко Мишкина мать.

Походил он в чужом голодном стаде, согнанном из разных сел и деревень, тяжко вздохнул. Начал вагон искать, в который посадил его товарищ Дунаев, а ночью все вагоны одинаковые, все вагоны заперты, словно амбары, насыпанные пшеницей. Заперлось, загородилось горе вшивое, никого не пускает.

Поторкался Мишка в один вагон, кто-то крикнул в маленькую щелочку:

- Чего тебе надо?

- Наши едут здесь.

- Шагай дальше! Ваши уехали, остались только наши...

Поторкался в другой вагон - не ответили.

Из третьего закричали:

- Чего людей беспокоишь?

- Не пускай всякий сброд!

Обошел Мишка два раза длинный растянутый поезд, поежился, поморгал глазами, сел.

- Черти безжалостные! С'ем я, что ли, ваши вагоны?

Пошел.

А итти некуда.

Стоят вагоны темные в три ряда. И ночь будешь ходить - не отворятся, и день будешь ходить - не отворятся, Везде ползают люди:

под вагонами,

за вагонами,

на станции,

за станцией.

А прижаться, а горе свое рассказать некому.

Лезет горе Мишкино из глаз опечаленных, но плакать Мишке нельзя: это он хорошо знает. Никто не услышит голос жалобный, никто не поднимет слезу упавшую.

Надо терпеть.

И отец покойный всегда говорил:

Слезами беде не поможешь.

Все равно Мишка должен доехать, если поехал. Теперь уж, наверно, немного осталось, а назад не вернешься... Попадется на дороге город большой, можно будет ножик с ремнем продать. Начал Мишка высчитывать, который день, как он из дому ушел, перепутал: если нынче среда, то десять дней, а если пятница двенадцать дней.

За станцией в ящике навозном рылся мальчишка, залезая головой по самые плечи. Остановился Мишка около него, поглядел с любопытством.

- Ты чего тут делаешь?

Не ответил мальчишка.

Взглянул равнодушно, опять залез по самые плечи. Вытащил мосол, сунул за пазуху. Подошел и Мишка к ящику с другой стороны, тоже стал торопливо рыться. Оба рылись молча, хватая друг друга за руки. Через минуту Мишка залез в ящик с ногами, мальчишка в озлобленьи дернул его за рукав.

- Я тебя звал сюда?

- Сам пришел!

Мишка в ящике казался маленьким - торчала одна голова. Хотел мальчишка или ударить его по высунутой голове, или картуз закинуть в сторону. В это время пробежала собака с огромной горбушкой в зубах. Увидал мальчишка в собачьих зубах, стремительно бросился за собакой, размахивая руками. Выскочил и Мишка из ящика.

- Кидай кирпичем!

Кирпича под руками не было.

Схватил Мишка обрубок рельсы, но поднять не мог.

Бежали двое голодных с двух сторон, а собака, подбрасывая задом, убегала за станцию в поле. Легко перескочила канаву за станционными огородами, остановилась на бугорке, держа в зубах украденную горбушку.

Остановились и ребята.

С темных сырых огородов бежали еще собаки.

- Укусят! - сказал Мишка.

Мальчишка мрачно ответил:

-

На одну бы я пошел с хорошей палкой.

- Тебя как зовут?

- Трофим.

- Айда назад.

- Погоди, сейчас они драться будут.

- Зачем?

Трофим не ответил.

Стоял он в одной рубашке с разорванной грудью, босиком и без шапки. На плечах, вместо пиджака, висел обрывок рогожки, стянутый веревочкой под горлом, и маленький, неразговорчивый Трофим в таком наряде похож был на маленького смешного попа в коротенькой ризе.

Собаки обнюхались молча.

Потом зарычали, оскалились, налетели на ту, что держала горбушку в зубах, свились клубком, кувыркнулись, выпрямились, снова наскочили.

Долго смотрел Трофим на них молча, немигающими глазами, потом сказал глухим, загробным голосом:

- Хорошо с собачьими зубами быть.

Мишка на минуточку оробел, разглядывая Трофима. Кто он такой, в коротенькой поповской ризе?

Схватит Мишку по-собачьи за самое горло, повалит вот тут и отнимет пиджак с картузом. Теперь богатых везде убивают, а Мишка богаче Трофима.

От страха Мишкиного Трофим еще больше вырос, освещенный месяцем на пустынном мертвом поле, наполненном голодными, грызущимися собаками. Было собак не более пяти, а Мишке казалось - тысячи их с оскаленными ртами, и когда перегрызут друг друга, станут они людей на станции грызть...

Трофим неожиданно сказал:

- Ты боишься собак?

- А ты?

- Я ничего не боюсь.

- Который тебе год?

- Четырнадцатый.

Поглядел Мишка на Трофима с боку и тоже сказал, как будто ничего не боится:

- Ровесники мы с тобой: мне тоже четырнадцатый пошел.

- Врешь!

Чтобы сделать себя большим, Мишка чуть-чуть поднялся на носках.

- Скоро пятнадцатый пойдет. Я только ростом маленький, а годами старый. Два пуда поднимаю.

- Чего?

- Чего хочешь: гирю или мешок.

На станцию вернулись "дружными".

Узнал Мишка, что Трофим из Казанской губернии, был в четырех городах, ушел из дому шестой месяц, пробирается в Ташкент. Если доедет туда, назад не вернется. Очень плохо у них в Казанской губернии, жрать нечего, поэтому и отец у Трофима помер раньше времени - тридцати восьми лет от роду. Два раза на войне был - не умер, а с голоду повалился.

Мишка сказал:

- Теперь всем мужикам плохо. С нашего брата берут, нашему брату не дают...

- В партию надо переходить! - вздохнул Трофим.

- В какую?

- К большевикам.

- Разве примут?

- Кого примут, кого нет.

- Большевиков не хвалят, - сказал Мишка.

- Всякие есть большевики! - опять вздохнул Трофим.

На станции горел один фонарь.

Было поздно.

В голове у Мишки грудились невеселые мысли.

В вагонах,

под вагонами,

за вагонами люди не ворочались, не кричали, будто нарочно притаились, крепко стиснули зубы, зажали голодные рты.

В темной пугающей тишине, прорезанной одиноким фонарем, заунывно и горестно плакала баба с ребенком в два голоса. Один голос глухой, из наболевшего нутра, другой - отчаянными выкриками. То хлестнет, взовьется, то пиликает чуть слышно дребезжащей струной.

И сплетаются,

рвутся,

хрипят,

обгоняют друг друга два голоса,

как два ручья.

И течет по двум ручьям горе горькое, брошенное в широкую киргизскую степь, на маленькую станцию. Ни вперед, ни назад не продвинешь его.

Трофим сказал Мишке, показывая на бабу:

- Заехала из чужой стороны, выехать не может.

- Разве ты знаешь ее?

- Я всех знаю, четыре дня хожу по этой станции. С мужем ехала она, а муж у нее умер. Вон там и зарыли его...

В голову Мишки лезли невеселые мысли.

Сидели они с Трофимом рядом в тесном вокзальном проходе около самых дверей, рассказывали про свои деревни, которые теперь неизвестно в какой стороне остались. Мишка рассказывал вяло, слушал неохотно. Надоело думать ему об этом, надоело и повторять каждый день. Перед глазами зажмуренными

лентой развернутой

проходил Ташкент, город невиданный:

сытый,

хлебный,

улыбающийся.

Глядят оттуда буграми высокими:

черные куски,

белые куски,

пшеница багорная,

пшеница поливная.

А зерно не как у нас - крупное...

Перебивая Мишкины мысли, Трофим громко шепнул незасыпающим голосом:

- Ты сколько фунтов с'ешь?

- Где?

- В Ташкент когда приедем.

Подумал Мишка, поднимая отяжелевшие веки, тихо сказал:

- Много!

Долго плакала баба с ребенком.

Кашляли мужики в темноте.

Лаяли собаки за станцией.

Трофим с Мишкой подбадривали друг друга хорошими надеждами. Ехать уговорились вместе. Прислушиваясь к собачьему лаю, видел Мишка огромную степь без людей и жилья, а по этой степи тысячами бегут голодные собаки с оскаленными ртами, гонят большую лохматую собаку с горбушкой в зубах, вьются огромным клубком. Летит собачья шерсть под застывшим месяцем степью пустынной. Горят собачьи глаза, щелкают зубы... Перегрызли собаки друг друга, откуда-то новые явились, ринулись на станцию диким стадом, махнули через Мишкину голову, подмяли под себя. Приподняли, бросили, ухватились за пиджак с картузом. Вырвался Мишка в ужасе смертельном открыл глаза заснувшие, не поймет ничего. Крик, шум, ругань, визг, а Трофима рядом нет.

- Паровоз подают!

Стон. Крик. Плач.



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать