Жанр: Классическая Проза » Владимир Данилушкин » Из Магадана с любовью (страница 38)


Она говорила это, суетливо бегая по квартире, чай поставила, плитку включила, собралась готовить ужин. Она соскучилась по домашней работе.

– Ну, как она себя чувствует?

– Кто?

– Внучка?

– Никак.

– Не дури.

– Ну, как можно себя чувствовать, если ты умер?

– Да что ты! – присела, руками всплеснув, но бедрам ударила. – Да как же так? Скажи ты мне, – голос у нее был жалобный, казалось, она вот-вот расплачется. Она и разревелась, машинально взяла полотенце и утиралась им.

– Она в музей свой пошла, будь он неладен, пол мыла. Ведро с водой поднимала.

– Ой, не надо бы.

– Конечно, не надо. Говорит, попросил старикашка этот, который у них зав музеем. Скотина, видел же, что нельзя.

– Да у ней и не очень заметно было.

– Пол помыла, и все началось. Она ничего понять не может, что с ней. Кто бы сказал. Матери-то нет.

– Это конечно, должна быть какая-то опытная советчица.

– Она сама и пошла. Даже «скорую» не догадалась вызвать. Еще бы полчаса – и все.

– Милая, как же она так-то?

– А вот так! – Лепешкину так стало жалко жену, дочку, мать и самого себя, что он замолчал и только судорожно глотал воздух. – Не разбирается она в людях. Очень уж восхищалась стариком этим, а он и выказал…

– Что же она – мертвая родилась?

– Два дня пожила. Асфиксия. Удушье. Я весь день думаю, причина-то на поверхности – суббота была, выходной день. Ее же не смотрел никто. Не было врачей.

– Ладно, мертвым – мертвое, живым – живое. Давай-ка поешь. Яишенку я зажарила.

– Да какой тут!

Но, к удивлению Лепешкина, аппетит не пропал. Более того, попив чаю, он уже не чувствовал какой-то особой усталости. Нагулялся на свежем воздухе. Или он был рад тому, что впервые за много дней нормально поговорил с матерью? Он был благодарен ей за то, что она не произнесла ту фразу, которой он боялся.

Потом он пришел в третий цех и сказал:

– А мы ведь не познакомились, девушка. Как вас зовут? Что у нас сегодня? Пойдем в кино на последний сеанс?

– Не знаю, – сказала Ольга, вызвав улыбку Лепешкина. – Готовиться вообще-то надо. В библиотеку.

– Эх, экзамены, зачеты. Без них чего-то не хватает в жизни.

– А поступать трудно было?

– Трудно. Ты не бойся, поступишь. И конкурс сейчас в железнодорожный не самый высокий. Что? Трудностей хочешь? Тогда иди в торговый – самый высокий проходной балл. Не веришь. Правильно, торговый второе место держит, после университета. Туда с серебряной медалью нет смысла и пробовать.

– А у меня платиновая. И сама я золотая.

– Молодец. Хвалю за усердие. Ну ладно, готовься. А я в бар.

Ему было приятно сознавать, что вся эта возня с получением высшего образования у него позади. И вообще он мог бы стать ее экзаменатором, задавать суровые вопросы, слушать вполуха, наслаждаясь ее судорожным волнением. Все, что произошло с ними, вызывало приступы нервического смеха, которые он еле-еле сдерживал. Ведь не прилагал никаких усилий. Что слаще – честно добытое или ворованное? А может быть, не ворованное, а подарок судьбы? Во всяком случае, сама бы, наверное, потом называла размазней.

В баре он встретил одну из своих прежних привязанностей. Девушка смотрела итальянские и французские фильмы. Выстаивая длинную очередь, покупала два билета. Одни себе, другой – лишний. Продать его не торопилась, физиономия Лепешкина была не в ее вкусе, хотя он, несомненно, человек честный. Во время сеанса она посматривала на него и продолжала рассекречивание. Поэтому Лепешкин провожал се домой, в маленький домик возле железнодорожного вокзала. Она умоляла его не шуметь, потому что за стенкой больная мама, у нее повышенная чувствительность к звукам. Лепешкина это крайне удивляло, тем более что почти ежеминутно весь домик мелко дрожал от проходящих железнодорожных составов.

Она сказала, что работает в проектном институте каким-то старшим инженером, но вообще-то очень засекреченная, и просила никому не давать ее телефон, который записала на клочке газеты очень неразборчивым почерком.

– Ты что как донкихота уставился?– спросила она. – Девушек не видел, что ли? Тсс!

Комната была маленькая, стучали колеса, и Лепешкину казалось, что он в купе поезда, что в любую минуту может без стука войти проводник. У них прямо-таки комплекс – врываться без стука.

– Уходишь ты, что ли? Жена ждет? Мама не велит? Tсc, – кивала на стенку, за которой сверхчувствительная к звукам мама…

Бумажку с телефоном он вскоре потерял, но с девушкой встречался на итало-французских фильмах. Она приветливо улыбалась и спрашивала, когда же он сам станет покупать лишний билетик.

В баре она подошла к Лепешкину.

– Светик-семицветик, лишний билетик, – сказал он.

– Вот и попался. Кого это ты нашел? Не думай, я сама видела, как она на тебе висла.

– Кто?

– Да белокурая эта.

– Где?

– Конечно, нас уже не замечают. Лепешкин рассмеялся совершенно бессмысленно.

– Веселишься? Жениться будете? Или алименты платить? Моргнул, моргнул, – она смотрела ему в глаза.

– Тоже нашлась. Испытательный стенд. Донкихота несчастная. Ладно. Сама-то как?

– Другую жизнь начинаю. Курить бросила. В кино не хожу: волноваться нельзя.

– Что так?

– Не догадаешься? Где вам, мужикам, понять?

– Шутишь?

– Справку показать? – она стала раскрывать сумочку.

– Верю. Пойдем, может быть?

– Пойдем,– сказала она, весьма довольная. – Пойдем, донкихота. Интересно, что такое секретное ты мне хочешь

сказать?

Лепешкина удивила эта послушность. Она до добра не доведет.

– Ты не лезь в бутылку, донкихота. Думаешь, твой ребенок? Не имею такой глупости. Пацан ты еще…

«Пацан», – ухватился он за ею брошенный спасательный круг. Пусть, он согласен быть пацаном, лишь бы пронесло.

– А что? Надоело, – сказала Светик высокомерно.

– Правильно, – Лепешкин не скрывал своей радости.

Она брезгливо посмотрела на него.

– Конец должен быть… На день рождения, что не заглянул? Тридцать мне уже.

– Ты очень беспокойно спал, – сказала мать. – Я к Даньке ходила. Сам-то не пойдешь, а время не терпит. Где еще возьмешь? Это не шкаф купить. К обеду сделает. Машину надо доставать. Грузовик обычно берут. А тут вроде не по поклаже конь. Легковушку надо. Кого бы попросить? Нет у меня знакомых с личными машинами. Таксист не согласится. Думай, давай.

– Спасибо,-сказал Лепешкин и стал одеваться. К Даньке он, конечно, не пошел бы, это она правильно заметила. Что он у него не видел? Когда-то свой парень был, в школе вместе учились, а за каких-нибудь восемь лет стали совершенно несовместимые люди. Конечно, он не откажет, да и сделает лучше всех – золотые руки, краснодеревщик, тещу вон как похоронил – по высшему разряду. Но Лепешкин не смог бы говорить с Данькой об его ремесле. Не в том дело, что гробы мастерить, надо и это. А в том дело, что он деньги на этом зашибает, и мать к месту и не к месту превозносит Данькино умение жить.

Построить кооперативную квартиру, дачу, купить колеса – не машину пока что, а мотоцикл с коляской – это надо уметь. Надо иметь жесткую цель и идти напролом.

Они изредка встречались с Данькой и все больше молчали. «Так закабалить себя!» – думал Лепешкин, когда слышал о Данькиных детях, и жена его, добротно скроенная, гордо расписывала свои семенные трудности. «Так закабалить себя!» И, самое главное, она считала Лепешкина обиженным судьбой, звала почаще заходить и греться у их семейного очага.

Лучше уж он будет греться в баре. Они были очень рады, когда потащил Ольгу в загс. Считали своей крупной заслугой создание еще одной семьи.

Усов сказал ему, что свадьба – ерунда, а острые ощущения дает лишь развод.

Свадьбы, собственно говоря, не было. Посидели с Усовым в «Ротонде». Их не хотели регистрировать, но женщина, стоило слегка намекнуть, догадалась по Ольгиному бархатному платью. Не платье, а целая портьера. Что тут ждать, нужно регистрировать, пока Лепешкин не передумал.

– Не так ведь я все хотел, – говорил он тогда Ольге. – Не так. Машина с двумя кольцами. Стереофоническая, – Лепешкин глянул на Ольгу, она кивнула, оценила его шутку. – Квартира нужна, деньги какие-то на обзаведение…

– Нет, ты здорово придумал, – говорил Усов. – Феноменально. Такой потрясающей свадьбы я не видел за все свои тридцать четыре с половиной года. Поехать из загса на трамвае – это колоссально. А зачем, собственно говоря, делать из этого события сенсацию? Ведь разводятся же втихую. Не к столу будет сказано, конечно. Петя – достойный человек, молодой и растущий инженер. Оля – не менее достойный человек – студентка, лаборантка, любовь к труду…

Ты теперь мне самый близкий человек. И единственный. Мы без нее осиротели. Доктор сказала, что мне можно выкарабкаться. Мне нужно влить кровь. Если бы у меня совсем никого не было, пришлось бы им самим поискать, не могут же они оставить меня без помощи. Они будут делать все, что нужно, потому что я еще кому-то нужна.

С переднего сиденья «газика» заснеженные улицы города не такие мрачные, да и непомерно теплее, чем в трамвае. Сергей Борисович пожурил Лепешкина, почему сразу не попросил машину. И вчера мог бы весь день разъезжать, город большой, концы огромные, как тут без машины? Они и премию сообразили – похороны расходов требуют. И гробик бы сделали, но раз уж есть, второй незачем.

– Пусть Петр Игнатьевич и завтра на работу не выходит. Вы же его мамаша? Так передайте. Горе, какое. Мы все ему сочувствуем. Минуточку… Значит, адрес ваш я записал. Прямо к дому и подъедет. «Газик». Его еще «бобиком» называют. Может, кому подъехать надо помочь, так скажите…

Лепешкин едет на переднем сиденье «газика», и на коленях у него гробик.

Остановились у дверей «морфологии», поднялись на второй этаж.

– Ты не ходи, – сказала мать. – Я и одежду взяла. Дать валерьянки? Накапаю?

– Не надо, – сказал Лепешкин.

– Тебе водки надо, брат, да побольше, – сказал Усов.

Ему не хотелось дурманить себя водкой, потому что в голове крутилась какая-то важная, значительная мысль, не облекаясь в слова. Он подрагивал от нетерпения. Он не хотел, чтобы его оживление истолковали превратно.

Открылась та дверь, обитая железом. Высокий кудрявый мужчина в черном резиновом фартуке показался на пороге. Из-под марлевой повязки были видны черные, все понимающие глаза.

– Кто там у вас?…

Мать оттеснила его:

– Я пойду.

Он должен обязательно вспомнить, иначе пропадет что-то очень важное. Он должен вспомнить, ведь эта важная мысль уже представала перед ним в законченном виде. Просто он отмахнулся от нее и забыл.



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать