Жанр: Классическая Проза » Владимир Данилушкин » Из Магадана с любовью (страница 51)


Вагон жестко дернуло, его припечатало к стенке, и тогда он вдруг понял: ни о какой шутке не может быть и речи. Скользнул с верхней полки и оделся по-солдатски вмиг.

Чтобы не будить сына, они вышли в тамбур, грохот колес стал оглушителен, и надо было напрягать голос. Впрочем, она не очень-то стремилась сдерживаться, а то, что она сообщила, нельзя было произносить вполголоса:

– Все золото… Всего золота лишились. – Стук колес дробил ее слова на слоги. – Ты правильно говорил, надо было на самолете лететь…

Он знал, каких усилий при ее самолюбии стоило признать ошибку, и зауважал ее за это.

– Дура я, послушалась Ленку, в кошелечек сложила. Всегда же в тряпочке возила. В чемодане. Я же в пансионате не надевала ничего, ты сам заметил, косметичкой не пользовалась, а тут черт дернул. Город же, столица, покрасоваться надо. Я совершенно не могу переживать горе. У меня внутри все черное.

– Как от черного чая? Давай-ка, займись заявлением. В милицию нужно сообщить.

Впервые за долгие месяцы, а может быть, и годы, он чувствовал, как она уступает ему первую роль. Ему было приятно это сознавать. Хотя и жаль, конечно, ее побрякушек: все-таки это семейная, а значит и его потеря…

– Заявление? – Больше всего на свете она не любила писать.– Как их составляют? Ты же знаешь?

– Догадываюсь. Указать время. Половина седьмого. Описать твои колечки и сережки. Все украли?

– Цепочка осталась с подковкой. И сережки – в ушах. Помнишь, тогда покупал за сына?

– За сына разве сережки? Ну, неважно.

– Нет, я все же схожу к бригадиру, или как это у них называется, а ты мне сына стереги, отец.

Она умчалась вперед по ходу поезда, и он отчетливо вспомнил, как купил ей сережки на годовщину свадьбы. Сыну было семь месяцев, он пробовал вставать на тахте, но тут же садился: ноги не держали веса. Если же его ставили на пол, он, держась за стеллаж, легко смахивал с него книжки: к моменту рождения набралась солидная детская библиотека.

Книжки составляли обратно, мальчик слышал проникновенное слово «нельзя», на втором году жизни он усвоил его и спокойно воспринимал ту простую истину, что на белом свете в основном все «нельзя», а то немногое, что «можно», не бесспорно и зависит от того, в каком расположении духа мама или папа. В его воображаемой стране «нельзя» было паролем. В два года он освоил слово «экзистенциализм», потому что мама брала его с собой на лекции в институт, на кафедру общественных наук. Спокойно высиживал за столом академический час, затем неминуемо валился спать на креслах в библиотеке.

Слово «студенты» он воспринимал как бранное и на одной ответственной лекции вышел из себя: «Мама, что ты им говоришь? Зачем ты им это говоришь?» И он был прав. Один из студентов, например, был крайне удивлен, что Маркс и Энгельс – два самостоятельных человека, даже не сиамские близнецы.

Кстати, может быть, сын уже проснулся? Надо подготовить его к приходу милиции. Он выбросил окурок и прошел в купе.

– Сынок, вставай, скоро к нам придет сыщик.

– Гениальный? Из мультика?

– Может быть, гениальный. Нас обокрали.

– Как, папа, нас обокрали?

– Спали мы крепко. Воры открыли дверь и унесли мамины колечки.

– А машинки мои украли?

– Конечно. Впрочем, надо проверить.

– А зачем они украдывают, папа? Нельзя ведь украдывать?

– Надо говорить крадут. Нечестные люди. Бандиты, разбойники.

– Раз-бо-бо-бо-бой-ники? Пиф-паф, и вы покойники? А как их будут искать?

– Вот, например, ты что-нибудь теряешь, машинку потерял, а папа стал искать и нашел. Сейчас мама придет. Быстренько оденься, пойдем умываться. Ты ее не огорчай, она очень расстроенная.

– Ты будешь искать? Разве ты сыщик? – Запутался малыш. – Брошку мою тоже украли?

– Ту, что в песочнице нашел? Конечно. Это такая ценность. Мама сразу тебе сказала. – Ему вспомнилась магаданская знакомая, имеющая редкую для женщины черту – умение подшутить над собой, своей полноватой фигурой: «Где у Инны Борисовны грудь? Вот здесь, где брошка».

В это время вернулась жена, привела с собой молоденького милиционера и перво-наперво посокрушалась:

– Что вам предложить? Разве что кофе растворимый, да кипятку не дождешься. Проводница, по-моему, не очень-то утруждается. Грязь – видите? Окно не открывается. Дверь – наоборот. Заходи, бери, сколько влезет. Мы же все время летали самолетами Аэрофлота, а здесь эксперимент, как говорит мой сын, провели. Оса его, знаете, укусила…

– Сын ваш?

– Да.

– Вы муж?

– Муж.

– Значит, вы ехали семьей?

– Семьей, – сказала она. – Я могу документы показать.

Лицо юноши официально непроницаемо. У него черные глаза без зрачков. На рыбака и любезного молодого человека в Исфаре он не похож. Это успокаивает и настораживает одновременно.

– Документов не нужно. Ночью никто не вставал?

– Нет, спали мы крепко. Устали, – сказала она с тонкой своей жестикуляцией пальцами.

– Я просыпался, – сказал отец мальчика.

– Вы муж? – Вновь удостоверился милиционер. Должно быть, русские ему на одно лицо. Но ведь другого мужчины в купе нет. Или у него инструкция такая?

– Мы вот с женой из отпуска…

– Что видели?

– Ничего не видел. Я до столика дотянулся, взял воду в кружке и выпил. Темно было. Свет не зажигал. Темные на юге ночи. Не то, что у нас в Магадане.

– У вас верхняя полка?

– Да, верхняя, – сказал он, проникаясь уверенностью, что никакие пояснения не будут лишними с

этим человеком. – На нижних полках спали жена и сын. Я на верхней. Одна верхняя полка была свободная. Мы ехали втроем. Понимаете? Семьей. – Ничего страшного, это нормальный парень, вовсе не дебил. Он попросту не владеет русским языком, а с третьего-четвертого раза поймет и ринется по следу, а к обеду, глядишь, и найдет пропажу.

– Кого подозреваете?

– Подозреваю? – Слово было подлым, как «ревность», и он старался не показать это голосом. – Нам некого подозревать, – сказал он, вспоминая рыбака из Канибадама и парня из Исфары.

– Кто видел ваши вещи, которые пропали?

– Проводница видела, я ее приглашала бардак наш посмотреть.

– Еще кто?

– Вертелся тут один. Муж помнит. Они с сыном как раз умываться ходили. Я тоже собиралась умываться, сняла колечки и сложила в сумку, а ее под матрас. Тот мог видеть. Он же закурить просил, в тамбуре стоял. Оттуда наше купе хорошо просматривается. Ты ему еще сигаретку вынес, помнишь? Ты ему огонек зажег, а он в тамбуре стоял и мог видеть, как я прячу золото. Мог!

– Мог, конечно, все головой вертел.

– Он еще потом к пассажирам приставал. Будто не в свой вагон сел. Ты уснул, а я не спала, все слышала. Мы еще по вагону с сыном гуляли.

– Как он выглядит, опишите.

– Одет обычно, не модно. Не очень опрятный. Ботинки не чищенные. Плохо выбрит.

– Русский или местный?

– Да, обычное русское лицо, – сказал он. – Росточком не вышел: зажигалку я ему держал вот так – на уровне своего плеча. Он не нагибался. От таких шкетов все что угодно жди.

Поезд приступил к торможению. Милиционер направился к выходу. Двенадцатый вагон останавливается далеко от вокзала, потому в нем так тихо. Вот! Бегут, бегут пассажиры, слышно, как шуршит под их торопливыми ногами железнодорожный гравий. Первым в вагон забирается младший лейтенант милиции. В летней форме: рубашечка с погончиками, в руках модная кожаная папка. Уж этот-то явно бабник…

– Как это произошло?

– Мы жили в пансионате,– она растопырила пальцы. – Месяц. Кормили нас утками, с фермы частенько доносился ужасный запах. Утки мерзко какают. Еще нас потчевали перловкой, сын прозвал ее канибадамским рисом. До этого он никогда не ел перловку. А после обеда мы с ним подкармливали хлебушком с солью ослика. Вообще-то мы магаданские. У нас есть двухкомнатная квартира с телефоном. Машины нет. Ни музыкального центра, ни японского магнитофона. Мы летаем в отпуск из одного конца страны в другой. Мы уже в том возрасте, когда начинаешь уставать и стремишься в теплые края, потому что усталость от климата хроническая. Я преподаю, муж артист. В будущем сезоне ему дают роль Отелло…

Младшему лейтенанту трудно писать: поезд вздрагивает на стыках. Но он помаленьку, по буковке, сочиняет заявление начальнику железнодорожной станции в Джамбуле от лица потерпевшей. Он прореживает сказанное, как морковку на грядке.

– Прочтите вот, если разберете почерк.

– В самолете тоже трясло. Воздушные ямы. Сын рисовал фломастером и обижался на нас, думал, мы его подталкиваем.

Младший лейтенант не склонен поддерживать разговор о гениальном ребенке, складывает листочки в папку, застегивает ее на молнию и усаживается поудобнее, с чувством удовлетворения исполненным профессиональным долгом.

– Джамбул. Скоро Джамбул, – объясняет он и закрывает глаза.

И опять поезд останавливается вдали от вокзала. Минуты через три в купе входят двое – синеглазый милицейский капитан и казах в штатском. Капитан – красивый мужчина, наверняка пользуется благосклонностью дам.

– Вот, – он хлопает по плечу штатского казаха.– Он будет заниматься вами непосредственно. – Сокрушенно разводит руками. – Что же ты свою царевну не уберег? Ладно, бывайте…

Муж пострадавшей, возмущенный бесцеремонностью красавчика, хочет ответить ему колким словцом, но ничего подходящего не находит в пылающем мозгу. Тем временем поезд ушел – в прямом смысле.

И опять разговор о пропаже. В третий раз? В последний? Как в сказке сына?

Она проникается значимостью происходящего, тщательно подбирает слова, с третьего раза у нее вытанцовывается небольшая лекция. В глубине подсознания складывается картина слаженной работы трех сыщиков. Допустим, Эркюля Пуаро, Шерлока Холмса и майора Пронина. Вот только не тесно ли будет в купе? Еще, наверное, навалится пресса, а ей нечем угостить, и прическа оставляет желать лучшего.

– Главное, вы поймите, все это не просто так было. Не то, что нам деньги девать некуда. Это память большая была. Сын у нас так и называл – «огонечки» все мои побрякушки. Кстати, часы у меня были, «Электроника» первого выпуска, в них батарейку скоро менять. На часах есть заводской номер. По номеру можно засечь. Только я его не помню. Паспорт часов дома. Я соседке телеграмму дам, она посмотрит. На колечках еще не додумались номера гравировать, а на часах есть. По часам можно и золото найти. – Она показывает, как обнимал запястье стальной часовой браслет. – Бумажник с часами тоже унесли. Его-то не найдешь. Джинсы не украли, я их на верхнюю полку бросила. Не разглядели в темноте.



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать