Жанр: Классическая Проза » Владимир Данилушкин » Из Магадана с любовью (страница 61)


Народ совсем с ума посходил. Да, письмо писателю так и не написал. Впрочем, какие сегодня письма? Все равно погода нелетная, пролежит вся почта до ясного морозца. Да и некогда с письмами прохлаждаться: пора трудиться, люди ждут у потухших телевизоров. Он с радостью почувствовал, как соскучился по людям, которые знают, что почем на свете, считают его мастером и готовы по движению ресниц пылинки с него сдувать.

Мстислав Васильевич редко разговаривал сам с собой, особенно к вечеру: тишину нарушать стеснялся, что ли… Или же он боялся перебить умные мысли, которые перетекали, наверное, из одной умной книги в другую – порой они были такие звонкие, что заглушали звуки извне…

Свет в подъезде не горел. Вот уж неизвестно, почему. Когда пропала детская коляска, собрали деньги с жильцов, установили в подъезде замок, пора бы порядку быть.

Мстислав Васильевич стал спускаться по лестнице на ощупь, ступая по своему обыкновению мягко и бесшумно, опасаясь наступить на спящего бича и причинить ему боль, если тот все-таки прошмыгнул, несмотря на запоры. Мстислав Васильевич относился к бичам так, как другие относятся к жителям параллельного мира. С одним из них, Женей, сам того не желая, он был знаком. Женя крепко не поладил с женой и нигде не работал, чтобы не платить алименты. В сущности можно прожить на девять рублей в месяц, а если не курить, то на шесть, если это можно назвать жизнью. Это бомжизнь какая-то.

Щелкнул замок подъезда, отвлекая Мстислава Васильевича от мыслей на нелюбимую тему. Вполне вероятно, из-за порыва ветра. Спустившись, он остановился перед дверью и нащупал в кармане ключ, он всегда так делал, прежде чем переступить порог, а, переступив, нащупывал второй раз и потом делал это каждые две минуты.

Ключ нашелся, но тотчас выскользнул из кармана, упал в жуткой тишине, спружинил и еще раз громыхнул о бетон. Чудецкий мгновенно нагнулся, чтобы не забыть направление звука, пошарил рукой по полу и что-то тронул, круглое, живое, отчего раздался тонкий истерический визг.

Чудецкий тоже вскрикнул – с отвращением, будто мышь проглотил, но мгновенно взял себя в руки и сказал:

– Не бойтесь! Не бойтесь!

Женщина, потратив долю секунды, чтобы нащупать и открыть замок, скользнула в нее и тотчас захлопнула.

– Помогите! – Заорала она, хотя сама себе уже прекрасно помогла.

Наверное, упала и сильно разбилась, подумал Чудецкий, открыл дверь и поспешил за женщиной. Передвигался зигзагами, упираясь в порыв ветра, будто в стену, он лихо превращался в парус и преодолевал десяток метров – прыжком в ширину.

Вопль раздался рядом, женщина появилась из пурги, как бы высвеченная блицем, и тут же искры посыпались из глаз Чудецкого, догоняемые резкой болью.

– Наглец!

Пурга сбила с ног, они схватили друг друга за плечи.

– Извините, но…

– Еще извиняется…

Взвизгнув, Юлия Сергеевна поняла, что никакой опасности нет и представила, как пусто будет дома, когда вернется по пурге. Если заснуть рано, то неминуемо проснешься среди ночи, а это еще хуже, чем поздно засыпать. Ждать кого-то в гости нереально, хотя она все равно будет ждать, как пенсионерка-пионерка, всегда готова.

И телевизор этот мерзкий пялит холодное бельмо. Раньше в нем не было особой нужды: сломался, так у Нади можно посмотреть или у Любы. Жили артельно. Квартирка отдельная свалилась – как снег на голову. Считай, новый исторический этап в Магадане настал, не было еще, чтобы одному человеку, женщине – отдельную квартиру.

Новоселье отгрохали. Где только достали этот финский гарнитур – тахта, как зеленый лужок – валяйся, Юлия, вспоминай босоногое детство. Стенка мебельная – как комната просторная. В нее может войти прорва вещей, три года можно покупать и туда складывать. Наверное, она так и сделает. Чтобы не пустовало.

Раньше– то почти не покупала шмоток, разъезжала больше. То во Францию, то в Японию. Привозила оттуда, но немного, самое модное. Больше всего она любила себя неодетой -отражаться в зеркале во весь рост. Но только не ночью. Ночью она побаивалась себя.

Если бы не этот тип, ухвативший ее в подъезде за лодыжку, поднялась бы на второй этаж и гостила у Нади до самого утра. Может быть, вернуться?

А тип с рюкзачком, как репей, прицепился, не отстает. Расскажи, кому – не поверят. Ладно, можно зачесть за приключение, позабавить сослуживцев. Серятина дней угнетала ее, и если у них в лаборатории не было событий, которые можно было обсуждать, она шла в кино, гуляла на тех улицах, на которых давно не была, заглядывала в магазин и покупала себе подарок – за то, что она такая хорошая.

В детстве она любила делиться с подружками цветными стеклышками – на краю огромного леса, под обрывом, сыпучим, зыбучим.

Нет, это не хулиган. И вообще не орел. Ну, шел бы рядом. Мог бы и догнать. Она остановилась, будто бы перевести дух. И он остановился.

– Что вы там плететесь!

– Домов понаставили. Где здесь тридцать четвертый?

– Вот он. А квартира, какая вам нужна?

– Десятая.

– Откуда вы знаете? Я вас не приглашала.

– А телик сдох? Иду чинить. Или уже не надо?

– Еще как сдох! Пропал, можно сказать. То-то я думаю, чего человек по пурге тащится.

Мстислав Васильевич вдруг понял, что этой женщине не часто приходится выступать в роли хозяйки, принимающей гостей. Поднялись на четвертый этаж. Дверь была обита, Мстислав Васильевич был готов в этом поклясться, натуральной кожей!

– Вы, наверное, замерзли? Располагайтесь, я сейчас.

Мстислав Васильевич прошел в

комнату и оцепенел от тепла и уюта. Зеленая тахта, два глубоких кресла и мебельная стенка действовали на него гипнотически. Хрустальная люстра отбрасывала на все это ломаный свет, непригодный ни для какой тонкой работы. В одном из шкафов за стеклом лежали расписные моржовые бивни и какие-то не наши безделушки. Чего не увидел Чудецкий, так это книг и зауважал клиентку: не пускает пыль в глаза.

Телевизор был старый, невзрачный, источавший запах горелой пыли. Мастер трогал его с брезгливостью. Ей жаль расставаться со старым другом, а мне возись теперь. Почему только в телевизорах клопики не заводятся? Небось, давно бы выбросила и новый справила, цветной. Увы, клопы поселяются только в книгах. Мстислав Васильевич достал из рюкзака несессер с инструментами, развернул брезентовое полотнище с паяльником, пинцетами, отвертками, плоскогубцами, покоящимися в узких кармашках.

Юлия Сергеевна не мешала ему. Она готовила ужин. Все у нее горело в руках и даже слегка взрывалось. Аппетитные запахи растекались по всей квартире. Через полчаса телевизор заговорил и заиграл картинкой. Мстислав Васильевич улыбнулся и потер руки, чрезвычайно довольный собой. «Я теперь скромнее стал в желаньях», – в голосе молодого корейца звучали цыганские ноты.

– Вы уже! Как прекрасно! В чем там было дело?

Мстислав Васильевич пожал плечами. У каждого профессионала, считал он, должно быть свое нечто, где профанам остается только ахать и завидовать: ковырнул отверткой, и все, червонец гони; посидел вечер, написал стихотворение; съездил в командировку, поговорил с тем-этим – и все, достал вагон мочалок; встретил девушку, подмигнул, она твоя манекенщица… А тут! – Сидишь себе день-деньской, стоишь по колено в земле, – и хоть бы что, ни славы, ни денег, ни кайфа, ни экстаза.

– Пустяковая поломка. Эти старики очень прочные.

– У меня тоже все готово. Прошу на кухню.

– Вы это что? Или… то есть?

– Ужин готов.

– Вот квитанция. Два пятьдесят. И я пошел.

– У меня и выпить найдется.

– Ну и все. Закончим на этом разговор. Мне пора.

Юлия Сергеевна почувствовала себя оскорбленной и не нашла сил на следующий аргумент в рамках логики, достала сумочку и вынула новенькую десятирублевку.

– У меня нет сдачи. Завтра занесете. Знаете, где наше ателье?

– Знаю. Ужин стынет, пойдемте к столу.

– Да нет же, – ласково, как малому ребенку, растянул по слогам Чудецкий.

– Да! – Взорвалась Юлия Сергеевна и загородила собой путь в прихожую, будто амбразуру вражеского дзота. – Подлец! Не только оплевал, но растер!

– Что все это значит?

– А вот что! – Она попятилась к двери, закрыла ее на два оборота, вынула ключ и зажала в кулаке.

Чудецкий остолбенел. Юлия Сергеевна взяла его за локоть. Чудецкий резко выдернул локоть, но именно резкости у него не хватило, и эта замедленность движений была принята ею за мужское кокетство. Она полуобняла Чудецкого.

– Бабник! – Прошептала она поощряюще. – Заманил женщину и издевается, как хочет. Садист!

– Некогда мне садиться, меня люди ждут.

– Вот заладил – как попугай. Знаем мы, как вас ждут. Так и норовите бедную одинокую женщину в постель затащить.

– Откройте. Не силой же отнимать.

– Вас хлебом не корми, лишь бы силой. Попробуй! – Ей хотелось оскорбить Чудецкого действием, вернее, противодействием. – Ну ладно, отдам ключ. Уматывайте на все четыре стороны! Что же вы не берете? – Она еще крепче зажала ключ в кулаке.

Повинуясь столь энергичному приглашению, Чудецкий схватил кулак, и тотчас женщина свободной рукой залепила ему в глаз. В ответ он слабо застонал, обнял ее одной рукой и спрятал за ее спину поломанную в юности челюсть. Она колотила его по спине, и это было даже смешно. Массаж.

– Ну, что? – Спросил он с ехидцей. – Как насчет ключика? – Отпустил ее и увидел раскрасневшееся лицо, растрепанные волосы. Она расхохоталась, широко, как в детстве от барахтанья в снегу, когда мальчишки подкарауливали вечером после школы их с подружками и волокли в сугробы топить.

– Ладно, пошли. – Она усадила его за стол, достала самые красивые тарелки, с цветком на дне, и принялась наливать очень красивый борщ с зелеными точками лука.

– Японские, – с гордостью возвестила она и достала из холодильника бутылку вина с бараном на этикетке.

Это специально, – подумалось Чудецкому. – Чтоб легче мужьям рога наставлять.

– За ваше здоровье, – сказал он, выпил и пододвинул суп, такой живописный, что лучше бы его поедать глазами. Спиртное он не пил давно, с полгода, со дня рождения. Вино было очень сладкое и липкое, и от этого сразу стали слипаться глаза. Приходилось беспрерывно вращать ими, чтобы противодействовать сну.

– Я танцевала там с настоящим миллионером… Да вы кушайте, Мстислав Васильевич, я вам еще налью. – Наверное, второй раз ей не захочется встречаться. Сколько было на его веку таких знакомств, когда человек интересен лишь в первый вечер. Лучше бы говорила помедленнее, тогда связи между словами рвутся и гораздо легче их игнорировать. – Пейте! – Приказала хозяйка. – Она считала всех мужчин пьянчугами.



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать