Жанр: Классическая Проза » Владимир Данилушкин » Из Магадана с любовью (страница 64)


Морской ветерок, Крысюк неуверенно называл его бризом, набегая из-за домов, имел запах стерильных простыней, как после бани, где ты смыл следы пребывания в больнице. Крысюк не хотел развивать эту тему, поскольку неминуемо скатывался к яркому стопорящему видению всеобщего финала: он на холодном, залитом светом, столе, голый – не то слово, холод проникает внутрь, к самому сердцу сквозь хирургический разрез, все кончено, льдинками стынет кровь. Несколько лет подряд не проходит и дня без такой картинки. Это отнимает много сил – страдать и нейтрализовать свое страдание, пережигать его во внутренней печурке. Он давно убедился в том, что жить невозможно без хорошей ежедневной анестезии, но старался ограничивать себя, чтобы не спиться и не попасть в алкогольную зависимость.

Переходя улицу, поскользнулась и приземлилась на красивый аккуратный зад симпатичная не старая женщина, и ее красивые ноги в телесного цвета колготках стали на мгновение видны от колен и выше. Крысюк готов был голову отдать на отсечение, что это русалка из его юности, даже приостановился, чтобы уловить обонянием ее карамельный аромат. Но виденье растаяло в следующий миг. Он готов был догнать ее, если бы не опасенье новой сердечной раны. Встречая примелькавшихся женщин на улице, он поражался их ухудшающемуся внешнему виду, отказываясь верить, что и сам необратимо постарел.

Крысюк пересек улицу, с крыльца магазина «Полярный» глянул на север, улица уходила в гору за горизонт, и в наползающих сумерках казалась отвесной стеной, украшенной гирляндами огоньков, и неторопливые автобусы ползли вверх, как жуки, цепляясь своими колесиками, как присосками, за серый, блестящий от таявшего снега, асфальт. Он любил этот полный экзотики вид и жалел, что не обладает даром изображать на полотне уголки города, полные особой прелести, печальной красоты, щемящей нежности и раздумий о конечности бытия. Он мог лишь воспроизводить их в своем воображении, закрыв глаза, чтобы заснуть. Сумерки, нежно перемежаемые с первоснежьем. Потрясение. Ну, ясно. Снег пробуждает художника, но только какого – не рисовать же носом, чтобы получилось несколько расквашенных капель и насморк. Стена света, магазин «Полярный», шелудивый малый продает картофель в двух пакетах, у него слюни бегут от предвкушаемого принятия на грудь.

Резкий энергетический удар вдруг обрушился Кошкину-Мышкину в лицо. Он не сразу понял, что это такое. Конечно, запах. Вдруг обострившемся обонянием уловил не только волглую свежесть уличного полупростора, но и гниль зубных протезов, неповторимый букет лука, чеснока, уксуса, ацетона, произведенного в недрах больного желудка из некачественного алкоголя, плохого табака, немытого тела и не стираного белья, что легко обозначалось как запах бича. К этому аромату нищеты – лагерно-больничному духу легко приблизиться. Надо только спать одетым, изредка мыться хозяйственным мылом с одновременной сменой белья и хлорирования его, стиркой портянок, сушить в комнате валенки и держать в связках лук, поближе к теплу, курить махорку и вживить в себя степенное прозябание волкодава.

Окровавленное ухо и точный его след на воротнике когда-то светлой куртки – вот что увидел Крысюк. Человек дохнул на него, все более обнажая содержимое своего желудка, из которого никогда не делал тайны. Крысюк задержал дыхание, пытаясь перекрыть поток неприятных запахов. На висках вздулись жилы, похожие на провода высокого напряжения. Незнакомец застал его врасплох, будто клеем «Момент» приклеил.

– Мама мама… Мама моя, старушка, ушла в мир иной, а я как увижу старушку любую, не могу, не могу, плачу…

Крысюк сжался, вся тщета и никчемность жизни черным тараканом по белому столу пробежала в его сознании. Морально он был готов к тому, что этот взволнованный человек попросит у него некоторую сумму на хлеб или назовется инвалидом, которому недостает денег для изготовления протеза, погорельцем, да мало ли что еще и мысленно отсчитывал сумму пожертвования, чтобы не обидеть ни его, ни свою скромную совесть.

– На скамейке сидит и плачет, платочком утирается. Ну, ты представляешь, да? Чего плачешь, кто обидел? Невестка, понимаешь, ли, обидела, а? Затаила подлянку старушке сотворить, посадить ее в психушку, а квартиру оттяпать. Во, змея, секи! Ну, я, понятное дело, домой ее проводил. Правда, квартира хорошая, дом тихий, возле Магаданки. В доме тишина, чистота и порядок, аж в сон бросило. Давай, говорю, мать, бумагу и ручку. Буду тебя подговаривать, как права свои защитить. Депутату писать будешь. Неважно, я подскажу. Такое мы с ней душевное письмо сочинили, что хоть плачь. Себе бы такое.

Крысюк представил недавние свои эпистолярные страдания и чуть было не оборвал на полуслове непрошеного собеседника. Но в следующий миг понял, что окончательно увяз в словесной паутине, сдался на милость победителя и терпеливо слушал до конца.

– Старушка прочитала, удивилась. А теперь, говорит, за работу и успех как бы безнадежного дела должен ты рюмку тяпнуть. Достала капустки, рыбки и бутылку водки, граммов сто на донышке. Выпил. Посидел. Домой собрался. А пенсионное дома забыл. Поехал на арапа с Веселой, так высадили и выстыдили. Пешком потопал. А у меня геморрой, вишь, штаны в крови. – Крысюк увидел на воротнике куртки нарисованное кровью ухо и хотел, было спросить, что тот называет штанами, но не отваживался прерывать такой

потрясающий рассказ. – Устал я, больно. Присел на бордюр, а тут вороной подкатывает. Давай, говорит, отвезем, где люди с устатку отдыхают. Я говорю, если б вы знали, товарищ сержант, что с моей мамой сегодня случилось, вы бы таких предложений не делали.

Повернулись, уехали. Во как надо на гниль давить! Понял? Ладно, теперь самое интересное расскажу. Прихожу домой, супружница моя, мы с ней десять лет расписаны, почему, говорит, нажрался и где. Она астмой болеет и запах чует, даже если ни капли не пил, а укол спиртом смазал. Ну, я ей что-то резко ответил. Слово за слово, кулаком по столу. А она чем-то мне как огреет по голове до кровищи! Вон глянь! – Он снял шапку и показал слипшиеся от крови волосы. Ты, говорит, фатирант, и уметайся с моей фатеры. Нарочно язык ломает, кобра. Ну и пошел. Две недели уже хожу.

Воцарилось молчание, и оно было Кошкину-Мышкину как железом по стеклу. Вспомнилось, как в далеком детстве соседка лупила мужа алюминиевой сковородкой по щекам, отчего те покрылись керогазной сажей и походили на плохо почищенные ботинки, а поверхность кухонного снаряда вогнулась, у юного Кошкина-Мышкина брызнули слезы, когда он понял, что это не цирк. Муж в ответ схватил тяжелый фуганок, да так, что оторвал у него рожок, вместе с гвоздем, зажал в кулаке и вонзил жене в мягкое, состоящее из сладкого жирка, место. Она ревела, он утешал, и все кончилось большой неразлейной любовью.

Изо всех сил Крысюк старался сдержать готовые сорваться с языка слова. Пошли, мол, ко мне и все такое. Мол, душа жаждет подробностей. На самом деле все его существо протестовало и взывало вернуться хотя бы на полчаса назад, в блаженное время, когда он еще только проходил мимо погибших цветов и не думал о людской беде, которую легко рукой развести в поговорке и совсем иначе наяву. Вот мерзавец, попросил бы честно на чекушку, и делов, а тут давит на любимый мозоль, такую извлекая нечеловеческую песню без слов, что убить его в порядке самообороны – и то мало.

– Если она алкогольный запах не терпит, то, как же дым, он же еще вонючее, – высказал Крысюк свое сомнение, кивнув на измусоленную не зажженную сигарету в пальцах незнакомца. – Пошли ко мне в гости.

– Так сама курит. Так смолит, что любого мужика за пояс заткнет, хоть и астма. Да у ней закупорка была. Ногу отняли.

Крысюку будто бритвой по горлу полоснули. Захлебнулся соленым комком, выпучив глаза, как камбала. Вредно иметь воображение. Теперь, казалось, до конца дней будет преследовать ведение протезов. И быстрым протезиком о протезик бьет. Око за протез, протезик за зуб. Держи язык за протезами. Протезики бы у тебя поотсыхали! Протезом на протез от холода не попадает. Протезы вырву, спички вставлю. То стан совьет, то разовьет и быстрым протезом о протезик бьет. Вооружен до зубов, до самых протезов.

Не удосужившись отыскать какой-либо предлог, от переполнивших чувств, он исчез, юркнув под арку, увернувшись от пустой бутылки, выброшенной из форточки чьей-то безответственной рукой. Ушел, оставив незнакомца наедине с его разбитой головой и сердцем и, спустя три минуты, поднимался по крутой лестнице на третий этаж в коммунальную квартиру, в которой жил в соседском симбиозе с двумя семьями. Что же я наделал-то, ведь и его пригласил. Небось, притащится, если на хвост сел…

В тот момент, когда он открыл дверь, соседка его, уроженка города Пропойска (ныне Славгород), мать двух малышей, истошно восклицала:

– Яго, мальчик мой! Куда же ты, ягодко!

Пятилетний Яго был в майке и без штанов, тогда как его сестричка Анжелина в штанишках без майки. Полную экипировку детей молодая мама считала излишней, все равно испачкают. А вот пеккинес Лордик, возможно, названный в честь лордоза и предназначенный для лечения оного путем прикладывания к больному месту – существо бессловесное, о себе не побеспокоится, того и гляди, простынет. Искупав собачку в ванной, Ольга сушила ее в лифчике и, красуясь и рисуясь, многозначительно рассуждала вслух:

– Вова принес семь килограммов говядины, а не взяла. Не знала, что с ней делать. Пока он не поступил в этот магазин, не знала, что есть такая густая сметана. Полный холодильник дефицитов. Наелась окорока, теперь молочная колбаса не полезет.

Другая соседка, гораздо более миниатюрная, болезненно следящая за собой, Наташа, фыркнула:

– А мне гарнитур предлагали, да отказалась. Сервиз не взяла. А наша-то, мымра, все свою Софку к врачам водила, болезненная больно, а тут путевку во Францию выбила почти. Нет, говорят, такую больную не выпустим ни за что! А ты кобеля своего искупала, а теперь, небось, ребятню будешь? А то я забурюсь.

– Еще чего! Простынут же! Пусть отдыхают. Я им сегодня уже всыпала. Заслужили. Подушки на полу разложили, и давай их мукой посыпать, молоком поливать, два яйца разбили. Блины печь надумали. Отшлепала, как миленьких. А верно Володя говорит, нельзя в еду играть. Хочешь чего поделать, бери вон, картошку по правде почисть.



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать