Жанр: Научная Фантастика » Исай Давыдов » Я вернусь через тысячу лет (страница 14)


10. На Третьей Космической

...Я не хочу улетать! То есть я даже хотел бы – только не навсегда. Кажется, все тело мое протестует против этого “навсегда”.

Уже десять дней мы живем на Третьей Космической. Еще четыре дня карантина – и посадка. Еще четыре дня – и громадная голубая Земля наша начнет удаляться, исчезать и исчезнет для нас.

Пока она здесь, рядом. Каких-нибудь дня два в космическом лифте или два часа в ракете – и можно ходить по сибирской земле, дышать острым, холодным таежным воздухом, лепить снежки горячими руками... Пока что мы дома.

Еще можно сказать два слова, всего два слова – “не хочу” – и тебя немедленно отправят на Землю, и никто не упрекнет, и можно будет вернуться домой или улететь в Африку, Антарктиду, на стройки Австралии – куда угодно. Земля велика, и дела на ней много.

Всего два слова...

Но я не скажу их.

В дни карантина мы мало занимались – только по утрам нам читали лекции о самых последних достижениях техники и различных наук. Так сказать – давали сливки.

Часами мы торчали в зале стерео, где с обеда до вечера шли самые новые фильмы мира. Во всех наших холлах лежали на столах громадные альбомы старинных репродукций. Кажется, все лучшее из крупнейших музеев планеты было собрано здесь. А никто из нас не мог похвастаться тем, что побывал во всех музеях. И поэтому многие старались наверстывать на прощание – часами листали альбомы.

Впервые за два года у нас было столько свободного времени. Может, нам специально дали эти полупраздные дни, чтобы мы могли спокойно подумать?

Раньше мы должны были прежде всего запоминать. Чтобы там, на Рите, побольше уметь.

Теперь мы должны думать, чтобы слабые вовремя отсеялись.

Сказать два слова – и тебя оставят. И никто никогда не упрекнет.

Только сам себе станешь противен и никогда потом и нигде не найдешь места.

Вчера ночью Бирута призналась, что чувствует то же, что и я.

– Сашка, – сказала она. – Просто не знаю, что со мной. Конечно, я полечу! Ты не бойся! Но меня пугает слово “навсегда”. Я так завидую тебе! Ведь ты по-настоящему хочешь лететь! Как я раньше...

Я усмехнулся. И не стал рассказывать ей, что чувствую то же самое. Веселенький бы разговор тогда получился!

– Ах, Сашка! – продолжала Бирута. – Если бы можно было хоть когда-нибудь вернуться! Хоть под старость! Хоть ненадолго! Как легко было бы лететь! Может, с нами просто жестко поступили? Может, нас надо было обмануть? И тогда мы улетали бы весело, беззаботно...

– А потом проклинали всех и вся? – спросил я. – А потом стали бы ненавидеть Землю за то, что она нас обманула? Это, по-твоему, было бы меньшей жестокостью?

– Ты прав, конечно... – Бирута вздохнула. – Если бы ты мог еще хоть иногда управлять моими мыслями!..

Она быстро уснула и совсем по-детски сопела мне в плечо, а я не спал долго и все думал, что, слава аллаху, не я один такой урод. Может, всем не хочется? Может, это нормально – что человеку невыносимо больно навсегда покидать родную планету?

Мне очень хотелось поговорить с мамой. Но я боялся. По крайней мере, сейчас. Боялся повлиять на ее решение. Она сама решила лететь. И я, конечно, был очень рад. Но никогда не позволил бы себе уговаривать ее. Или отговаривать. Как она и отец не позволяли себе этого со мной в последние годы.

Я видел, что маме очень трудно. Труднее, чем кому-либо из нас. И все-таки каждый должен пережить это в одиночку.

После ночного разговора с Бирутой я уже был уверен, что все наши ребята решают сейчас эту мучительную, эту последнюю земную проблему. Последнюю – если летишь. И первую – если остаешься.

Однако наши повседневные разговоры были обычными:

– Ты слыхал вчера по радио, что опыты Фризье прошли удачно?

– Слыхал? Ну и что?

– Как что! Телепатический мост между Парижем и Мельбурном! Нам бы с тобой такого Фризье!

– А на кой он нам? Мы там все будем в куче! Достаточно и радиофонов!

– Вот утащат тебя аборигены в свою пещеру – и тогда вспомнишь Фризье! Будешь звать его вместо мамы!

– Не буду! Телепатия всегда была только опытами. И всегда только опытами останется. Никому неохота подставлять свои мозги для постоянного заглядывания...

–...Ребята! Кто взял мою “Греческую мифологию?” Я же ее не дочитал!

– Не грусти! На месте изучишь! Возьмешь себе в переводчицы ритическую жрицу...

– Бери уж сразу эротическую – чтоб полезное с приятным...

– Ребята – я серьезно!

– А какой чудак серьезно изучает сейчас греческую мифологию? Сорок лет проспишь – все забудешь.

– И потом у них все наоборот. Вместо Зевса – Афродита. На ритянском Олимпе еще наверняка матриархат...

–...Вот гляжу на эти репродукции и думаю: ведь сейчас люди красивее. Намного красивее, чем в старину!

– Естественный отбор, дружище! Некрасивому сложно жениться. Некрасивой трудно выйти замуж. Вот и потомства у них маловато. Читай древнего мудреца Дарвина. Он открыл это за четыреста лет до тебя. Так что Нобелевскую ты не

оторвешь!

Однако и в этот обычный бодрый “треп” однажды прорвалась тревожная струя:

– Ребята! Слыхали? Утром Ральфа Олафссона отправили на Землю!

– Сам просил?

– Галлия его не выдержала. Она просила.

– А ты откуда знаешь?

– Радисты сказали. За завтраком объявят.

– Жаль парня. Не виноват, а остается.

– Не ту жену выбрал...

– Кого-то вместо них пришлют?

– По алфавиту...

К вечеру в столовой Третьей Космической появляются Марат и Ольга Амировы. Марат бледен и как-то очень смущенно принимает поздравления. Конечно, он рад, но, видимо, стыдится показать свою радость. Ведь причина ее – беда товарища. Все-таки незавидно положение дублеров! Ложное какое-то положение. Сиди и жди – кто струсит? кто не выдержит? кто заболеет?

Впрочем, другие дублеры, сидящие в карантине на Земле, сейчас наверняка смертельно завидуют Амировым и даже их смущению в нашей столовой.

После ужина Марат отводит меня в сторону и вынимает из кармана маленький конверт.

– Просили передать, – говорит Марат. – Если я поднимусь, конечно... Почте не доверили.

Марат улыбается. Чуть заметно, краешками губ.

– Лина? – сразу догадываюсь я.

– Да. Прилетала перед началом карантина. Я остаюсь один и разрываю конверт. В нем – коротенькая записка:

“Счастливого пути, Сандро! Спустишься на Риту – вспомни меня. Я буду уже старушкой, но мне очень хочется, чтобы ты меня вспомнил.

Линка-неудачница”.

Все-таки я свинья! Совсем не думал о Лине в последние месяцы. Даже не вспомнил ни разу!

...Многие ждут, что в этот вечер нас соберут для серьезного разговора командиры корабля Федор Красный и Пьер Эрвин.

Но нас никто не собирает. Все идет так же, как шло раньше. Будто ничего не случилось.

Потом только до меня доходит: о чем можно говорить с нами, если сбежавших уже нет? Ведь собрать нас для разговора – значит, оскорбить подозрением...

Честно говоря, я предполагал, что не выдержит Женька Верхов. Однако Женька, видно, крепче, чем я думал.

Мы держимся с ним сейчас холодно-дружески. Здороваемся, улыбаемся, даже иногда шутим. А что тепла нет – кому до этого дело?

Я с удовольствием не общался бы с ним совсем. Но это невозможно. Тогда кому-то из нас придется остаться.

Если бы я был уверен, что оставят Женьку, – давно обнажил бы наши истинные отношения. Потому что на Рите Женька будет очень опасен – это я точно знаю.

Но оставить могут и меня. И тогда Женька будет на Рите еще опаснее. Потому что никто не ждет от него подвоха.

Сейчас у меня, пожалуй, не меньший технический авторитет, чем у Женьки. Мои радиофоны с запоминающим устройством уже давно в производстве. И мы увозим с собой первую партию таких аппаратов. И об этом тоже говорили по радио, сообщали в газетах.

Я легко мог бы усилить шум, передав любому местному промышленному управлению свои коробочки эмоциональной памяти с обратной связью. Но я все тяну. Лишь в последний день, перед самой посадкой в корабль, я передам их радиотехникам Третьей Космической. Пока будут проверять мои коэмы – мы улетим.

Две коэмы я беру с собой. О них не знает никто, кроме Вируты. Но, по-моему, они не скоро понадобятся на Рите.

Сейчас, в последние дни, мне начинает казаться, что все эти коэмы, “поминальники” и прочая дребедень – мальчишеские забавы, которым я придавал слишком большое значение. Сейчас надвигается что-то огромное, важное, несоизмеримое с тем, чем мы жили до сих пор.

Такой ли я, какие нужны в этих новых условиях? Может, это вовсе не для меня? Ведь, к сожалению, я далеко не лучший образец человеческой породы.

Гожусь ли я для того, на что замахнулся?

...На следующий вечер Бируте передают конверт, и я вижу, как она читает письмо на другом конце холла, в кресле, а потом прячет конверт в карман.

Наверно, письмо от матери. Как и сама Бирута, ее мать очень любит писать и получать письма.

Но обычно Бирута рассказывает мне, что пишет мать.

А в этот вечер она не говорит ничего.

И поэтому мне начинает казаться, что письмо – не от матери.

Впрочем, чему тут удивляться? Были же у Бируты друзья до “Малахита”. И, может, не только друзья. Я никогда не спрашивал ее об этом, потому что не ревную к прошлому, как часто, к сожалению, ревнует сама Бирута. Но если я мог получить прощальную записку от Лины, то почему не может получить от кого-то письмо моя жена? И если я, щадя ее нервы, уничтожил записку и ничего не сказал о ней, то почему Бирута не может сделать того же?

Все равно ведь прощальные записки никогда ничего не меняют. Ничегошеньки!



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать