Жанры: Биографии и Мемуары, Религия » Мери Латьенс » Жизнь и смерть Кришнамурти (страница 34)


После Саанена К. вернулся в Броквуд, где в течение последних четырех лет проходили ежегодные встречи; он оставался там вплоть до своего отъезда в Индию в октябре. Всякий раз, бывая в Броквуде, примерно раз в неделю вместе с Мери Зимбалист К. ездил в Лондон — иногда к зубному врачу или парикмахеру (Труфитт и Хилл на Бонд-стрит), но обязательно к портному Хантсману, обычно лишь для того, чтобы отдать на переделку брюки или на тысячную примерку костюма, который никогда не будет полностью соответствовать его понятию о совершенстве. К. редко заказывал новый костюм. Ему нравилась атмосфера, царившая в магазине, когда он с огромным вниманием, не торопясь, рассматривал тюки ткани, лежавшей на прилавке. Каждый раз, когда они приезжали в Лондон, мы отправлялись с ними на ланч в ресторан на пятом этаже Фортнума и Мейсона — удобная короткая прогулка от Савиль Роу через Бурлингтонскую арку рядом с книжным магазином Хатчардса, где К. имел обыкновение пополнять запас дешевых детективов. Меню этого ресторана было очень ограниченным для вегетарианцев, но помещение привлекало спокойствием и простором, а столы находились на достаточном расстоянии друг от друга, чтобы вести разговор без помех. К. живо интересовался окружавшими его людьми, обращая внимание на то, что они носят, как едят и что едят, как себя ведут. Однажды в проходе между столами появилась девушка — манекенщица. К. слегка подтолкнул нас с Мери локтем: «Посмотрите, взгляните на нее. Ей хочется, чтобы на нее смотрели», хотя на самом деле его больше, чем нас, интересовало, как она одета. Он всегда испытывал интерес к одежде, причем не только к своей. Время от времени за ланчем я просила его одеть мое кольцо, бирюзовый набор в обрамлении бриллиантов. Это кольцо он хорошо знал, потому что когда-то оно принадлежало моей матери. Он нанизывал кольцо на свой маленький палец. Когда мы уходили из ресторана и он возвращал его мне, бриллианты сверкали так, словно их только что отполировал ювелир. И это не было плодом воображения. Однажды, когда я встретилась после ланча с одной из своих внучек, она сказала: «Как прелестно выглядит твое кольцо. Оно только что из чистки?»

В 70-х годах друг К. описал его так:

«Когда встречаются с ним, что видят? Да, в лучшем смысле этого слова ему присущи благородство, сила, изящество и элегантность. Отличное воспитание, возвышенное эстетическое чувство, огромная чувствительность и проникновение вглубь любой проблемы, возникающей перед ним. Нет в Кришнамурти и намека на вульгарность, низменное или обычное. Можно принимать или не принимать его учение, в конце концов можно критиковать его акцент или произносимые слова. Но немыслимо, отказать ему в огромном благородстве, изяществе, которые так и излучаются от него. Вероятно, можно сказать, что стилем и уровнем он выше, и намного, обычного человека.

Естественно, что эти слова смутят его. Но ведь так есть на самом деле. Его одежда, выдержанность, манеры, движения, речь — величественны в лучшем смысле этого слова. Когда он входит в комнату, ощущается присутствие человека исключительного».

Интерес К. к добротной одежде и машинам, его увлечение развлекательным книгами и фильмами могут показаться неестественными; ему никогда не приходило в голову менять свои привычки в таких тривиальных вопросах или делать вид, что на самом деле все не так.

Когда той осенью К. однажды приехал в Лондон, я предложила ему начать вести дневниковые записи, как он делал в 1961 году. Он подхватил эту мысль, купил тетрадок и новую поршневую ручку с широким пером в тот же самый день, и на следующее утро, 14 сентября, приступил к работе. Он продолжал вести ежедневные записи в течение шести последующих недель, главным образом в Броквуде, и затем, в октябре в Риме. Эти ежедневные

записи, опубликованные в начале 1982 года под названием «Дневник Кришнамурти», раскрывают его личность больше, чем любая другая из его работ. Обращаясь к себе в 3-м лице, он писал 15 сентября:

«Он лишь недавно открыл, что во время этих долгих прогулок вообще не было ни единой мысли... и так было с детства — ни одна мысль не проникала в его ум. Он смотрел, слушал, более ничего. Никогда не возникала мысль с ее ассоциациями. Не было создания образа. Однажды он внезапно осознал как это было необычно; часто он пытался думать, но мысль не приходила. Во время прогулок, одиноких или в компании других людей, всякое движение мысли отсутствовало. Вот что значит быть одиноким».

Вот запись от 17-го:

«У него всегда было странное отсутствие дистанции между ним самим и деревьями, реками, горами. Это не было развито специально, нельзя культивировать такое. Никогда не возникала стена между ним и кем-то другим. Что бы ни делали и ни говорили ему, это его не ранило, никакая лесть не проникала в него. Каким-то образом он оставался нетронутым. Он не был отдален, равнодушен, а скорее напоминал речные воды. У него было так мало мыслей, совсем никаких мыслей, когда он оставался наедине с собой».

А вот еще одна запись от 21 сентября:

«Никогда ему не было больно, хотя разное случалось в жизни — лесть и обида, угроза и безопасность. Не потому что ему не хватало чувствительности, незнания; у него не было своего образа, умозаключения, идеологии. Образ — средство сопротивления; когда его нет, есть уязвимость, но не боль».

Через два дня он напишет:

«Он стоял один на низком берегу реки... Он стоял, и никого не было рядом, совсем один, никем не связанный, вдали от всех. Ему было примерно четырнадцать лет. Прошло немного времени с того момента, как нашли его и его брата, когда его окружили суета и ореол внезапной значительности. Он стал центром уважения и обожания; с годами он станет во главе организаций и огромной собственности. Все это, равно как и их распад, еще впереди. То, как он стоял в одиночестве, затерянный и до странного удаленный, — первое и последнее воспоминание о тех днях и событиях. Он не помнит ни детства, ни школы, ни вколачивания знаний. Впоследствии именно учитель, обижавший его говорил, что наказывал его палкой практически каждый день, мальчик плакал и его выставляли на веранду вплоть до закрытия школы, потом учитель выходил из класса и велел ему идти домой, иначе К. так бы и оставался на веранде. Его наказывали, говорил этот человек, потому что мальчик не мог учиться, не мог запомнить ничего из того, о чем читал или о чем ему говорили. Впоследствии учитель не поверил, что именно тот самый мальчик провел услышанную им беседу. Человек был страшно удивлен, выражая ненужное уважение. Все годы пролетели, не оставив рубцов памяти, воспоминаний в его уме; его дружба, привязанности, даже дружба с теми, кто плохо обращался с ним, — каким-то образом ни одно из этих событий, дружеских или жестоких не оставили на нем следов. Недавно один писатель спросил К., может ли он припомнить все те довольно странные события и происшествия, и когда тот ответил, что не припоминает, а лишь в состоянии повторить рассказанное другими, писатель открыто, с насмешкой заявил, что К. просто претворяется. Никогда он сознательно не блокировал событие, приятное или неприятное, которое входило в ум. События приходили и уходили, не оставляя следов».



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать