Жанр: Русская Классика » Владимир Набоков » Пьесы в стихах (страница 4)


голов... Я встал -- и вмиг был окружен...

Мушкет мой был, увы, не заряжен,

а слов моих они не понимали;

но, сняв с меня одежды, дикари

приметили вот это... посмотри...

головки две на выпуклой эмали,-

ты и Давид: тебе здесь восемь лет,

Давиду -- шесть; я этот амулет -

дар матери -- всегда ношу на теле;

и тут меня он спас на самом деле:

поверишь ли, -- что эти дикари

метнулись прочь, как тени -- от зари,

ослеплены смиренным талисманом!

Роберт

О, говори! Во мне светлеет кровь...

Не правда ль, мир -- любовь, одна любовь,-

румяных уст привет устам румяным?

Иль мыслишь ты, что жизнь -- больного сон?

Что человек, должник природы темной,

отплачивать ей плачем обречен?

Что зримая вселенная -- огромный,

холодный монастырь, и в нем земля -

черница средь черниц золотоглазых -

смиренно смерти ждет, чуть шевеля

губами? Нет! В живых твоих рассказах

не может быть печали; уловлю

в их кружеве улыбку... Брат! Давно я

злодействую, но и давно скорблю!

Моя душа -- клубок лучей и гноя,

смесь жабы с лебедем... Моя душа -

молитва девушки и бред пирата;

звезда в лазури царственной и вша

на смятом ложе нищего разврата!

Как женщина брюхатая, хочу,

хочу я бога... Бога... слышишь,-- бога!

Ответь же мне,-- ты странствовал так много! -

Ответь же мне -- убийце, палачу

своей души, замученной безгласно,-

встречал ли ты Его? Ты видел взор

персидских звезд; ты видел, странник страстный,

сияющие груди снежных гор,

поднявшие к младенческой Авроре

рубины острые; ты видел море,-

когда луна голодная зовет

его, дрожит, с него так жадно рвет

атласные живые покрывала

и все сорвать не может...

И ласкал

мороз тебя в краю алмазных скал,

и вьюга в исступленье распевала...

А то вставал могучий южный лес,

как сладострастие, глубоко-знойный;

ты в нем плутал, любовник беспокойный,

распутал волоса его; залез,

трепещущий, под радужные фижмы

природы девственной... Счастливый брат!

Ты видел все и все привез назад,

что видел ты! Так слушай: дай мне, выжми

весь этот мир, как сочно-яркий плод,

сюда, сюда, в мою пустую чашу:

сольются в ней огонь его и лед;

отпраздную ночную встречу нашу;

добро со злом; уродство с красотой,

как влагу сказочную выпью!..

Эрик

Стой!

Твои слова безумны и огромны...

Ты мечешься, обломки мысли темной

неистово сжимая в кулаке,

и тень твоя,-- вон там на потолке,

как пьяный негр, шатается. Довольно!

Я понял ночь, увидя светляка:

в душе твоей горит еще тоска,-

а было некогда и солнце... Больно

мне думать, брат, о благостном былом!

Ты помнишь ли, как наша мать, бывало,

нас перед сном так грустно целовала,

предчувствуя, что ангельским крылом

не отвратить тлетворных дуновений,

самума сокрушительных тревог...

Ты помнишь ли, как дышащие тени

блестящих лип ложились на порог

прохладной церкви и молились с нами?

Ты помнишь ли: там девушка была

с глубокими, пугливыми глазами,

лазурными, как в церкви полумгла;

две розы ей мы как-то подарили...

Пойдем же, брат! Довольно мы бродили...

Нас липы ждут... Домой, пора домой -

к очарованьям жизни белокрылой!

Ты скрыл лицо? Ты вздрагиваешь? Милый,

ты плачешь, да? Ты плачешь? Боже мой!

Возможно ли! Хохочешь ты, хохочешь!..

Роберт

Ох... уморил!..

Эрик

Да что сказать ты хочешь?

Роберт

Что я шутил, а гусь поверил... Брось,

святоша, потолкуем простодушней!

Ведь из дому ты вылетел небось

как жеребец -- из сумрачной конюшни!

Да, мир широк, и много в нем кобыл,

податливых, здоровых и красивых,-

жен всех мастей, каурых, белых, сивых,

и вороных, и в яблоках,-- забыл?

Небось пока покусывал им гривы,

не думал ты, мой пилигрим игривый,

о девушке под липами, о той,

которую ты назвал бы святой,

Когда б она теперь не отдавала

своей дырявой святости внаем?

Эрик

Я был прельщен болотным огоньком:

твоя душа мертва... В ней два провала,

где очи ангела блистали встарь...

Ты жалок мне... Да, видно, я -- звонарь

в стране, где храмов нет...

Роберт

Зато есть славный

кабак. Холуй, вина! Пей, братец, пей!

Вот кровь моя... Под шкурою моей

она рекой хмельной и своенравной

течет, течет,-- и пляшет разум мой,

и в каждой жиле песня.

Эрик

Боже, боже!

Как горестно паденье это! Что же

я расскажу, когда вернусь домой?

Роберт

Не торопись, не торопись... Возможно,

что ты -- простак, а я -- свидетель ложный

и никого ты дома не найдешь...

Возможно ведь?

Эрик

Кощунственная ложь!

Хозяин, повели закладывать... Не в силах

я дольше ждать! (Ходит взад и вперед)

Роберт

Подумай о могилах,

которые увидишь ты вокруг

скосившегося дома...

Эрик

Заклинаю

тебя! Признайся мне,-- ты лгал?

Роберт

Не знаю.

Колвил (возвращается)

Возок ваш на дворе.

Эрик

Спасибо, друг.

(К Роберту.)

Последний раз прошу тебя... а впрочем,-

ты вновь солжешь...

Роберт

Друг друга мы морочим:

ты благостным паломником предстал,

я -- грешником растаявшим! Забавно...

Эрик

Прощай же, брат! Не правда ль, время славно

мы провели?

Колвил и кучер выносят вещи.

Колвил (в дверях)

...а дождик перестал...

Эрик (выходит за ним)

Жемчужный щит сияет над туманом.

В комнате остается один Роберт.

Голос кучера

Эй, милые...

Пауза. Колвил возвращается.

Колвил

Да... братья... грех какой!

Роберт

Ты что сказал?!

Колвил

Я -- так, я -- сам с собой.

Роберт

Охота же болтать тебе с болваном!..

Колвил

Да с кем же мне? Одни мы с вами тут...

Роберт

Где дочь твоя?

Колвил

Над ней давно цветут

сны легкие...

Роберт (задумчиво)

Когда бы с бурей вольной

меня в ночи сам бес не обвенчал -

женился б я на Сильвии...

Колвил

Довольно

и бури с вас.

Роберт

Ты лучше бы молчал.

Я не с тобой беседую.

Колвил

А с кем же?

Не с тем же ли болваном, с кем и я

сейчас болтал?

Роберт

Не горячись. Не съем же

я Сильвии,-- хоть, впрочем, дочь твоя

по вкусу мне приходится...

Колвил

Возможно...

Роберт

Да замолчи! Иль думаешь, ничтожный,

что женщину любить я не могу?

Как знаешь ты: быть может, берегу

в сокровищнице сердца камень нежный,

впитавший небеса? Как знаешь ты:

быть может, спят тончайшие цветы

на тихом дне под влагою мятежной?

Быть может, белой молнией немой

гроза любви далекая тревожит

мою удушливую ночь? Быть может...

Колвил (перебивает)

Вот мой совет: вернитесь-ка домой,

как блудный сын, покайтесь, и отрада

спокойная взойдет в душе у вас...

А Сильвию мою смущать не надо,

не надо... слышите!

Роберт

Я как-то раз

простил тебе, что ты меня богаче

случайно был... теперь же за совет

твой дерзостный, за этот лай собачий

убью тебя!

Колвил

Да что-то пистолет

огромный ваш не страшен мне сегодня!

Убийца -- ты, а я, прости, не сводня,

не продаю я дочери своей...

Роберт

Мне дела нет до этой куклы бледной,

но ты умрешь!

Колвил

Стреляй же, гад, скорей!

Роберт (целясь)

Раз... два... аминь!

Но выстрелить он не успевает: боковая дверь распахивается и входит, вся в белом, Сильвия, она блуждает во сне.

Сильвия

О, бедный мой, о, бедный...

Как холодно, как холодно ему

в сыром лесу осеннею порою!..

Тяжелый ключ с гвоздя сейчас сниму...

Ах, не стучись так трепетно! Открою,

открою, мой любимый... Ключ

держу в руке... Нет! Поздно! Превратился

он в лилию... Ты -- здесь, ты возвратился?

Ах, не стучись! Ведь только лунный луч

в руке держу, и эту дверь нет мочи

им отпереть...

Колвил (уводит ее)

Пойдем, пойдем... Храни

тебя господь... Не надо же... Сомкни

незрячие, страдальческие очи.

Сильвия

Ключ... Лилия... Люблю... Луна...

Колвил

Пойдем.

Оба уходят.

Роберт (один)

Она прошла прозрачно-неживая

и музыкой воздушною весь дом

наполнила; прошла,-- как бы срывая

незримые высокие цветы,

и бледные протягивались руки

таинственно, и полон смутной муки

был легкий шаг... Она чиста... А ты,

убогий бес, греши, греши угрюмо!

В твоих глазах ночная темнота...

Кто может знать, что сердце жжет мне дума

об ангеле мучительном, мечта

о Сильвии... другой... голубоокой?

Вся жизнь моя -- туманы, крики, кровь,

но светится во мгле моей глубокой,

как лунный луч, как лилия,-- любовь...

Конец первого действия

1923

ЧЧЧЧЧЧЧЧЧЧЧЧЧЧЧЧЧЧ

Агасфер

Пролог (голос в темноте)

Все, все века, прозрачные, лепные

тобой, любовь, снутри озарены,-

как разноцветные амфоры... Сны

меня томят, апокрифы земные...

Века, века... Я в каждом узнаю

одну черту моей любви. Я буду

и вечно был: душа моя в Иуду

врывается, и -- небо продаю

за грешницу... Века плывут. Повсюду

я странствую: как Черный Паладин

с Востока еду в золотистом дыме...

Века плывут, и я меняюсь с ними:

Флоренции я страстный властелин,

и весь я -- пламя, роскошь и отвага!..

Но вот мой путь ломается, как шпага:

я -- еретик презренный... Я -- Марат,

в июльский день тоскующий... Бродяга -

я, Байрон,-- средь невидимых дриад

в журчащей роще -- что лепечет влага?

Не знаю,-- прохожу... Ловлю тебя,

тебя, Мария, сон мой безглагольный,

из века в век!.. По-разному любя,

мы каждому из тех веков невольно

цвет придаем,-- цвет, облик и язык,

ему присущие... Тоскуем оба:

во мне ты ищешь звездного огня,

в тебе ищу земного. У меня -

два спутника: один -- Насмешка; Злоба -

другой; и есть еще один Старик,-

любви моей бессмертный соглядатай...

А вкруг тебя скользят четой крылатой

два голубиных призрака всегда...

Летит твоя падучая звезда

из века в век,-- и нет тебе отрады:

ты -- Грешница в евангельском луче;

ты -- бледная Принцесса у ограды;

ты -- Флорентийка в пламенной парче,

вся ревностью кипящая Киприда!

Ты -- пленница священного Мадрида,

в тугих цепях, с ожогом на плече...

Ты -- девушка, вошедшая к Марату...

Как помню я последнюю утрату,-

как помню я!.. Гречанкою слепой

являешься -- и лунною стопой

летаешь ты по рощице журчащей.

Иду я -- раб, тоску свою влачащий...

Века, века... Я в каждом узнаю

одну черту моей любви; для каждой

черты -- свой век; и все они мою

тоску таят... Я -- дух пустынной жажды,

я -- Агасфер. То в звездах, то в пыли

я странствую. Вся летопись земли -

сон обо мне. Я был и вечно буду.

Пускай же хлынут звуки отовсюду!

Встаю, тоскую, крепну... В вышине

Моя любовь сейчас наполнит своды!..

О, музыка моих скитаний, воды

и возгласы веков, ко мне... Ко мне!..

1923

ЧЧЧЧЧЧЧЧЧЧЧЧЧЧЧЧЧЧ

Полюс

...He was a very gallant gentleman.

Из записной книжки капитана Скотта

Внутренность палатки. Четыре фигуры: капитан Скэт, по прозванию "Хозяин", и Флэминг полусидят, Кингсли и Джонсон спят, с головой закутавшись. У всех четверых ноги в меховых мешках.

Флэминг

Двенадцать миль всего,-- а надо ждать...

Какая буря!.. Рыщет, рвет... Все пишешь,



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать