Жанр: Фэнтези » Елизавета Дворецкая » Золотой сокол (страница 34)


Слава тебе, боже, Что в поле пригоже! В поле копнами, На гумне стогами! На гумне стогами, В клети закромами!

Забыв, что ему велено не показываться из дому, Зимобор вышел к воротам и из-за них слушал, как удаляющиеся голоса поют, после осенних жнивных, весенние песни:

Лето, лето, вылазь из подклета! А ты, зима, иди туда, — С сугробами высокими, С сосульками морозными! А ты, лето, иди сюда, — С сохой, с бороной, С кобылой вороной! Лето теплое, хлебородное!

С ума они посходили, что ли? Похоже было, что это какой-то местный вид ворожбы: волхид и прочую нечисть старались запутать, сбить с толку и как бы выбросить из годового круга, в котором зима, лето и осень были перемешаны между собой. С бороной обходя все улицы городка и ближайшие поля, женщины не раз проходили мимо Елагиных ворот, и Зимобор снова слышал странно звучащие, совсем не вовремя выпеваемые слова.

По месяцу жали, Серпы поломали, В краю не бывали, Людей не видали... Летел кулик из заморья, Принес кулик Девять замков. Кулик, кулик! Замыкай зиму, Отмыкай весну...

Вот песня ушла в сторону пострадавшего поля, куда после той кошмарной ночи никто не смел ходить. Зимобор стоял под воротами, поглядывая на багровеющее небо, где последние лучи солнца уже гасли, и с нетерпением ждал, чтобы все скорее кончилось и Дивина побыстрее вернулась. Купала есть Купала: он испытывал смутное возбуждение, нетерпение, неопределенное, но тревожно-приятное ожидание. Что бы там ни было, в купальскую ночь не спят и не сидят дома: будь хоть весь лес полон волхид и прочей дряни, их ждут Девичий луг, костры, речка... В мозгу носились смутные, тревожащие образы, Зимобор уже ощущал рядом с собой девушку, к которой его так тянуло, его пробирала дрожь, и он напряженно вслушивался в далекие голоса: не возвращаются ли в город, не идет ли она домой...

И вдруг там, на поле, раздался крик. Пронзительный крик немолодой уже женщины показался особенно диким среди тишины, после слаженного пения. Зимобор вздрогнул и схватился за створку ворот. Вдали закричали снова, теперь уже много голосов. Ему вмиг представилась не то белая свинья, бегущая прямо на толпу беззащитных женщин, не то еще что-то жуткое.

Забыв, что ему велено сидеть дома, Зимобор толкнул створку ворот и бегом бросился за угол улицы, откуда было видно поле. Из ворот показывались люди, все смотрели в ту же сторону, многие спешили наружу, хотя и боязливо; но Зимобор, мчавшийся со всех ног, опередил остальных.

— А-а-а! — завопил кто-то совсем близко впереди, и это был голос Дивины — искаженный, немного хриплый от ужаса, это все-таки был он. — Помогите, помогите! — задыхаясь, срываясь, звал голос, и Зимобор мчался, как ветер, в холодном ужасе от мысли, что может не успеть. — Спасите, ой, гибель моя!

Он выскочил на поле и тут же наткнулся на толпу женщин. Увидев его, все разом ахнули, вскрикнули, замерли. Крепениха, все еще с бороной на голове, выкрикнула что-то неразборчивое и вдруг швырнула борону прямо в Зимобора. Он едва сумел уклониться, чтобы деревянные зубцы на тяжелой раме не поранили ему голову, быстро огляделся, пытаясь увидеть белую свинью или другую напасть, но тут все женщины накинулись на него. У каждой вдруг оказалась в руке дубина, и все эти дубины осыпали его градом ударов.

Ничего не понимая, Зимобор уклонялся, как мог; мелькнула мысль, что на него напала стая волхид, но он же знал эти лица, искаженные мстительной яростью. В ушах звучали неразборчивые злобные крики, и увесистые удары один за другим обрушивались на голову, на руки, на бока. Перестав соображать, Зимобор выхватил у кого-то дубину и стал отмахиваться. Даже так он справился бы с толпой обезумевших женщин, но старался никого не задеть, пока не разобрался, волхиды ли это. Волхиды умеют прикинуться хоть родной матерью, в этом он уже убедился; но, вяз червленый, какие же это волхиды?! Это Крепениха, с морщинками возле светлых глаз на коричневой коже, с ее рыжим платком на голове, это бабка Перепечиха со двора напротив Елагиного, это Гладышиха, злая, ворчливая и любопытная бабка с Дельницкой улицы, которая часто приходила к ним, и тетка Сполошиха, обычно добродушная, первая разносчица новостей, и тетка Кучерявиха, у которой на каждый случай жизни есть опыт и совет, — они были слишком живые, слишком настоящие, это не могли быть волхиды! Но и удары ему они наносили самые настоящие — суетливо, бестолково, теснясь, наваливаясь всей кучей и только мешая друг другу, попадая чаще по своим, чем по нему; с неистовыми визгами, криками, яростными и гневными воплями, коричневые от загара и красные от горячки боя, они замахивались и промахивались, толкались, падали и снова лезли, осыпая его малопонятной бранью и обрывками каких-то заклятий.

И вдруг в толпе мелькнуло что-то знакомое; стройная фигура в белой рубашке, как молния, прорезала суетливо машущую кулаками и палками толпу, в глаза Зимобору бросилось румяное от возбуждения и гневное лицо, блестящие голубые глаза, выбившиеся из косы пряди волос... Коромысло, которым она прокладывала себе путь через мятущуюся толпу... Дивина расталкивала бабок и теток, кричала что-то, теснила кого-то коромыслом, которым когда-то так славно усмирила Горденю; ее не слышали и не слушали, но Зимобор приутих, боясь ее задеть, и град ударов, падавший на его голову и плечи, стал ощутимо

гуще. Вот какая-то костлявая баба, которую Дивина пыталась оттеснить, ударила ее, и Зимобор подался к ним, намереваясь прибить бабу на месте; а Дивина, с тем же гневным лицом, вдруг взмахнула над головой чем-то зеленым. Пучок травы задел Зимобора по лицу, он отмахнулся, но вдруг обнаружил, что се шарахнулись от него в сторону и только сзади, откуда толпе не было видно девушку, его еще пытаются стукнуть.

— Разойдись! — хрипло и гневно крикнула туда Дивина, и Зимобор остался один.

Душистые травы упали ему на лицо, мешали смотреть, но рука Дивины прочно прижимала пучок травы к его лбу и не давала сбросить.

— А ну разойдись! — так же гневно повторила она, оглядывая женщин, словно они были ее злейшие враги. — Мой он, себе беру, раз уж вы иначе не понимаете.

— Что ты делаешь, в уме ли ты? — закричала на нее какая-то из женщин. — Кого берешь, он же оборотень! Он нас погубил!

— Какой же он оборотень, сами поглядите! — Дивина показала на пояс Зимобора. — Где же видано, чтобы нечисть с серебром и железом ходила? Чуть не загубили человека!

— Оборотень он! — подхватила бабка Гладышиха, сверля парня злобным взглядом из-под коричневых морщинистых век. — Позвали его, он и выскочил! А ты... — Она перевела взгляд на Дивину. — Дура ты, девка! Заморочил тебя оборотень, а ты его в мужья берешь! И себя погубишь, и нас!

— Мое дело, кого хочу, того и беру! — с вызовом ответила Дивина.

— Мало нас погубили... Мало у нас деточек перемерло... — неразборчиво загомонили женщины, но не решались сдвинуться с места и только сжимали свои палки.

— Да как же ты... — больше с состраданием, чем с гневом, начала было Крепениха.

— А вот так! — сумрачно перебила ее Дивина. — Мой он, и никто его тронуть не смей! Горе ты мое! — чуть не плача, обратилась она, наконец, к самому Зимобору. — Говорила же я тебе: сиди дома! Говорила, ну?

Зимобор поднял руку и сдвинул на лоб мешающие смотреть травы. Это оказался венок Дивины, тот самый, что она сплела сегодня утром у него на глазах.

— Говорила, — с усилием подтвердил Зимобор. В голове гудело: похоже, его неоднократно приложили дубиной по лбу.

— Не трогай! Пусть все видят...

— Что — видят? — Он не понимал совершенно ничего, и те обрывки слов, которые до него долетали, только сбивали с толку. — Что это все означает?

— А то! Зачем тебя, горе мое, из дому понесло? Кто тебя звал?

— Да ты же и звала! — Зимобор смотрел на Дивину, чувствуя себя последним дураком. — Ты звала. «Помогите», кричала.

— Не кричала я ничего такого, — устало вздохнула Дивина, да Зимобор и сам уже понял, в чем было дело. — Заморочили тебя, а я вот теперь...

— Что — теперь? За что вы на меня накинулись-то, матери мои?

— А за то, — с горьким вздохом ответила Дивина среди молчащих женщин. — Кто оборотень, тот нам навстречу должен был выйти. Кривушу мы звали проклятую. А вышел ты...

— Да я же не Кривуша!

— Да она ведь кем хочешь обернуться может, хоть белой свиньей, хоть князем Столпомиром! И тобой — проще простого!

— Чужой человек, я завсегда говорю... — опять начала бабка Гладышиха.

— Говоришь ты, бабка, говоришь! А я знаю, что он не волхидник, — враждебно глядя на старуху, сказала Дивина. — Его самого Кривуша морочила.

— Вот и заморочила! Он теперь ихний, волхидский.

— Пока еще нет. А теперь... Теперь я за тебя замуж выйти должна! — словно обвиняя, гневно пояснила Дивина шалеющему Зимобору. — Иначе убили бы! А раз венком накрыла — значит, беру! Пропала голова моя!

Теперь-то Зимобор, наконец, сообразил, что произошло. Только что в этой суматохе и сумятице судьба его сделала два крутейших поворота. Обманутый голосом волхиды, он вышел навстречу заклинающим женщинам, куда неумолимая сила влекла саму невидимую злодейку; его непременно забили бы до смерти, если бы Дивина не накрыла его своим венком. Во многих землях с древности был обычай, по которому девушка может выкупить себе в мужья кого угодно — пленника, преступника, чужака, и тем вернуть в человеческий мир отвергнутого им. Вот она его и выкупила — она, которая была твердо уверена, что он никакой не оборотень.

Но теперь она должна выйти за него замуж. Тем вечером, когда к ним приходила Кривуша, этот выход не показался бы Зимобору большим горем. Скорее наоборот. Но с тех пор он немного остыл и поразмыслил. Да, он полюбил Дивину и твердо знает, что другой такой девушки нет во всех славянских землях. Но если он возьмет ее в жены, Младина его покинет. И что он будет делать без помощи Вещей Вилы, наследник смоленских князей, сбежавший от собственного престола? Младина обещала сделать так, что ему поможет полотеский князь. А без их помощи ему некуда деваться самому и некуда вести невесту. Только наниматься к кому-нибудь в дружину. С голода, конечно, они не умрут, но надежды на смоленский престол придется навек похоронить.

И даже не престол сейчас главное. Изменить Богине... Променять ее на простую смертную девушку... Это было святотатством, и при мысли об этом у Зимобора перехватывало дух. Он не смел, не мог, не имел права нанести такое оскорбление Той, чьей властью продолжается жизнь во вселенной.



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать