Жанр: Фэнтези » Елизавета Дворецкая » Золотой сокол (страница 35)


Вот так влип... Но вид гневного, замкнутого, отчужденного лица Дивины, которая тоже совсем не хотела свадьбы, не приносил ему облегчения, а совсем наоборот.

В конце концов, в ней тоже была частичка Богини. Именно та частичка, которую он мог понять и принять, оставаясь собой. Он осознал это только сейчас, и это открытие казалось драгоценным, как сияющий белой звездой заморский камень адамант.

— Ну что, сокол ясный, берешь невесту? — сурово спросила Крепениха.

Зимобор огляделся. Тут уже был весь город: со всех четырех улиц, даже из детинца сбежался народ, привлеченный пением и шумом драки. И все, видя палки в руках женщин и девичий венок на голове пришлого парня, лучше него самого понимали смысл происходящего. На лицах молодежи было особенно заметное смятение: парни сознавали, что теряют лучшую в городе невесту, а девушки ужасались, прикидывая ее судьбу на себя.

— Скажи: беру, — злобно, вполголоса подсказала или, вернее, приказала Дивина растерянному Зимобору. — И венок разорви. Напополам.

Зимобор снял с головы приувядший с утра венок и отчаянно рванул его на две половины. По толпе пролетел общий вздох, вскрик.

— Пойдем! — Дивина крепко взяла его за руку, где была зажата половинка венка, и повела куда-то.

Зимобор покорно тронулся следом. Толпа, не отставая, пошла за ними; народ гудел, но слов нельзя было разобрать. Зимобор по-прежнему не мог уложить в голове происшедшее, хотя умом понимал, что теперь на самом деле обручился: разрыв венка означает и будущий разрыв девичьей невинности той, что венок этот дала. Он ждал, что она поведет его домой, но Дивина свернула с поля в другую сторону.

И Зимобор увидел впереди Ярилину гору. Обгоняемая все более громким говором толпы, Дивина подвела его к горе, потом ступила на подножие и стала подниматься по заросшей тропе к вершине. Народ отстал у подножия, идти выше никто не решался. Среди травы там и сям виднелись большие гладкие валуны, обозначавшие бывшую дорогу, а теперь совсем утонувшие в высокой траве и разросшемся кустарнике. Идти было трудно, Дивина спотыкалась на рытвинах и камнях, невидных под травой, и теперь уже Зимобор ее поддерживал.

Двенадцатый валун был последним. Впереди показались ворота — проем в земляной стене вала. Когда-то путь к этим воротам был широк и плотно утоптан, но теперь от них остались два толстых столба с раскрошившейся резьбой. Дожди смыли красную охру, которой когда-то были выкрашены их узоры, правый столб накренился, но между ними можно было пройти.

Бывшее пространство святилища за воротами было почти пусто — там колыхались на ветру та же трава и те же кусты бузины, росло несколько берез.

— Горе мое, горе! — бормотала Дивина на ходу, не оглядываясь.

Солнце уже совсем скрылось, заметно стемнело. Со склона горы было видно, как загорелся поодаль первый купальский костер: в той стороне было сельцо под названием Утица. А Радегощ все молчал, и никто не спешил поджигать приготовленные кучи дров.

Кое-как, ощупью находя дорогу сквозь заросли, Дивина и Зимобор добрались до вершины. Здесь, среди поднявшихся за последние годы молодых березок, виднелись остатки святилища: несколько столбов, опаленных тем давним пожаром, еще стояли вразнобой, и в самом низу на них еще можно было разобрать остатки почерневшей резьбы. Под слоем травы глухо похрустывали старые угли, и стояла оплетенная кустами полуразрушенная стена, по плечи человеку.

— Ну, все! — У ближайшего столба Дивина выпустила руку Зимобора. — Здесь не тронет тебя никто, можешь хоть спать!

— А ты... — начал он, еще держа два обрывка венка и не зная, что ей сказать.

— А я-то что? — Дивина пожала плечами. — Меня-то не тронут! Тебя вот... Что же ты наделал! За каким лешим тебя в поле понесло? Ведь сказала же я тебе: сиди дома! Сидел бы, ничего бы не было!

— Я слышал твой голос, — устало повторил Зимобор, понимая, что объяснения ничем уже не помогут. — Ты звала как будто... Сейчас-то понимаю, что это не ты была. А тогда не понял. Уж больно чудно это все: то весенние заклички, то колядки, то жнивные... Заморочили совсем...

— Не тебя, а волхид морочили. Им годовой круг поломали, дорогу закрыли.

— Но ты же звала... Ну, мне послышалось...

— Все понятно! — Дивина отмахнулась и обняла белую березку, в тоске прислонилась к ней. — Что теперь говорить! Сделано дело! Не воротишь. Ох, Кривуша, змея подколодная! Как сказала, так и сделала, чтоб ей ни чести ни места! Обещала погубить меня — и погубила! Я у нее жениха увела, а она увести не сумела, так другого мне на шею навязала — хочешь не хочешь, а ступай теперь замуж! Теперь женись, податься некуда! — Она криво усмехнулась. — Рад не рад, уж ничего не поделаешь.

— Неужели никак... — начал Зимобор и сам сообразил, держа в руке обрывки венка, что теперь — никак. — Да я же сам не знаю, как жить буду! Мне в Полотеск надо ехать! Что же ты... со мной поедешь?

— Да ты сам меня звал! — Дивина с горькой насмешкой покосилась на него. — Или уже передумал?

— Я не передумал! — с досадой ответил Зимобор. — Просто я сам не знаю, где и как буду жить. Я из дома ушел, потому что... Отец мой умер. А наследство без меня поделили. И возвращаться мне было — только зря позориться. Теперь приходится в другом месте счастья искать. Она мне помочь обещала...

— Все ясно. Если сейчас женишься, то она тебя без помощи оставит. Короче, что в лоб, что по лбу. — Дивина вздохнула. — А мне предсказано, что я погибну, если обручусь. Я обручилась уже когда-то... Очень давно...

Зимобор в

удивлении поднял голову. Дивина стояла, прислонившись к березе и поглаживая белую кору в черных трещинах, а на лице у нее было такое напряженное и задумчивое выражение, будто она пытается вспомнить давний, смутный сон. Так было, когда они говорили о бляшках воинских поясов.

— Обручилась? Давно? — Для Зимобора это была новость, и не сказать чтобы приятная.

— Да. Очень давно. Я тогда совсем девчонка была. Жениха в лицо не помню. И кто он был, тоже не помню. И кто родители мои — не помню.

— Как — родители? А Елага?

— Я ей не родная дочь. Я до двенадцати лет у других жила. Меня при рождении прокляли, обещали, что погибну, когда обручусь. А потом я должна была в лесу пропасть. Но меня увели... Мать меня увела, Вещая Вила, средняя. К Лесу Праведному. А потом он мне сказал, что жениха у меня больше нет, что я опять свободна и могу в белом свете жить. Умер, что ли... Не знаю. И вывел меня Лес Праведный обратно к людям, когда всему обучил. Два года назад. С тех пор я у Елаги живу. А больше ничего не знаю. Но только проклятие никуда не делось. И раз уж я опять обручилась, то опять... — Она вздохнула. — Не знаю, что со мной будет.

Зимобор похолодел: из всего услышанного наибольшее впечатление произвело то, что своей глупостью, этим вынужденным обручением, он подверг Дивину смертельной опасности. Раньше-то он думал, что ей грозит только утрата ведовской премудрости — потеря обидная, но не смертельная. А все оказалось гораздо хуже.

— Что я должен сделать?

— Пока не знаю. — Дивина вздохнула. — Матушка вернется, может, подскажет что. Или я пойду у Деда спрошу. Уж Дед все знает!

Зимобор помолчал. Дела обстояли хуже некуда — и у него, и у нее. Но почему-то при взгляде на ее фигуру в белой рубахе, прильнувшую к березе, у него светлело и теплело внутри.

— Все равно я рад, что встретил тебя, — сказал он.

— И я тоже рада, — ответила Дивина, не глядя на него. — Это, видно, судьба, а суженого и пешком не обойдешь, и конем не объедешь.

Зимобор встал и подошел к ней, но она отпрянула:

— Нет. Не трогай меня. А то мы оба с этой горы живыми не сойдем. Я пойду, а ты оставайся. Смотри как следует. Сейчас Купала, а тут — священная гора. Может, дадут тебе совет.

— Кто?

— Те, кто знает. Я утром за тобой приду.

Она пошла вниз по склону, по примятой траве, а Зимобор шагнул вперед и остался на том месте, где она только что стояла. Внизу уже заблестели огни священных костров, зазвучали голоса — начался настоящий праздник. В густеющих сумерках белая рубаха Дивины была хорошо видна, и он следил за ней глазами, пока она не пропала в кустах у подножия. Все было хуже некуда, но он был рад, что все сложилось именно так. И казалось, что это было неизбежно, что все решилось уже тогда, когда он только вышел из леса и увидел впереди себя девушку с русой косой, идущую по улице от колодца.


***


Близилась полночь, а в купальскую полночь на горе, где когда-то было святилище, сожженное злой ворожбой, не может быть тихо и спокойно. Сидя на траве под той же березой, Зимобор старался гнать от себя воображаемых чудищ, теребил увядшие цветочные головки в венке и жгуче жалел, что Дивина ушла. Снизу доносились шум гулянки, веселые выкрики, визг, обрывки песен и звуки рожков.

Березы шелестели листвой, покачивали ветками, будто танцевали в лад с отзвуками песен снизу. Казалось, вот-вот они сойдут с места и закружатся, как девушки в хороводе...

И одна из берез действительно приближалась к нему. Зимобор похолодел, но тут же понял, что это не береза, а женщина. На миг показалось, что это его мать, — смутный силуэт точь-в-точь напоминал княгиню Светломиру, как он ее запомнил. Зимобор вскочил на ноги, сделал несколько поспешных шагов вперед...

Нет, это была не его мать, хотя сходство было очень большое. Не столько лицом, сколько чем-то неуловимым, может быть, тем внутренним чувством, которое всегда просыпается в ребенке при виде матери. Женщина была рослой, сильной, средних лет, в белой рубахе, в нарядной красной поневе, со множеством разноцветных бус на мощной груди, с оберегами у пояса. Голову ее венчал старинный убор в виде коровьих рогов, по-праздничному украшенный бронзовыми и серебряными подвесками.

— Здравствуй, матушка! — первым поздоровался Зимобор, теряясь от недоумения, кто она и что ей здесь нужно.

Может быть, в Радегоще принято проводить по большим праздникам какие-то обряды на священной горе? Да нет, уж очень этого места боятся, да и сама гора выглядела совершенно заброшенной.

— Здравствуй, сокол ясный! — приветливо ответила женщина, и от ее голоса — уверенного, доброжелательного — становилось легче на душе, словно одним своим появлением она разрешала любые сложности. — Ну, что же ты натворил?

— Я?

— Ладно, ладно, бранить не буду, знаю, что не со зла! — Женщина успокаивающе махнула рукой. — Тут не ты идешь, а тебя ведут, а началось все давным-давно, ты еще мальцом беспортошным был. Не твой род был проклят, чужой, и не ты решил с чужим проклятьем связаться, за тебя решили. Главное, делать-то теперь что? Ты не боишься?



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать