Жанр: Детектив » Дарья Истомина » Леди-босс (страница 21)


Элга была хороша, и, если бы я была мужиком, я немедленно бы в нее втрескалась. Небольшого росточка, крепенькая, сложенная почти идеально, она напоминала статуэтку, которую можно уместить на ладони. Рядом с ней я иногда чувствовала себя громадной и неуклюжей. У нее была безукоризненная атласная белая кожа, какая бывает только у натуральных рыжих, с чуть заметными крапинками веснушек над вздернутым туповатым носом, грива волос редкостного медно-темного цвета, которые она обычно стригла под мальчика. И совершенно убойные громадные глазищи тоже очень редкого орехового отлива, вернее, цвета старого янтаря, которые становились желтыми, как у кошки, и выцветали, когда она психовала. Только по этому и можно было судить, что она в заводе. Внешне она всегда оставалась вежливо-надменной, негромкой и точной, как будильник.

Иногда мне казалось, что в нее и вправду встроен какой-то точный механизм, управляющий ее действиями.

И именно он не позволял ей меняться. Хотя бы в смысле возраста. Потому что я не без изумления обнаружила, что нашей Элге уже за сорок, хотя хвостик был пока невелик. Во всяком случае, стареющей дамой я бы назвать ее не осмелилась. Похоже, что Элга тормознулась на какой-то невидимой грани между цветением и увяданием. Изредко в ней проскальзывало любопытство школьницы, которая втихаря разглядывает под одеялом какой-нибудь секс-журнальчик.

Мужики на территории, особенно из охраны, вбивали под нее клинья, случалось, на Элгу западал кто-нибудь из гостей, но это ее не колыхало. Она ловко, продуманно и вежливо ускользала от самых настырных, умудрялась никого не обидеть и даже оставить некую надежду на будущее.

Как-то она мне сказала: «Я имею статус старой девы, Лиз. Меня это устраивает!»

Старой она, конечно, не была, но, как я поняла, девой оставалась. В этом было что-то не то лесбийское, не то просто вывихнутое. Но в тот день, когда мы с ней оказались на подворье Гаши, в деревне Плетенихе, после моей расписки с Сим-Симом, нас занесло на пропарку с вениками и квасами в деревенскую баньку, и я впервые разглядела, какая она ладненькая и вкусненькая, с алыми сосочками на грудках, тонкая в талии, с чуть-чуть тяжеловатой попочкой… Она нехотя призналась, что некогда ее насмерть перепугал всеми своими сверхгабаритными причиндалами какой-то рижский художник, в которого девчонка из выпускного класса гимназии имени Яниса Фабрициуса была влюблена романтично и платонически, в ужасе она едва унесла ноги. Этот первый неудачный опыт остался на всю дальнейшую жизнь единственным опытом.

Впрочем, если уж совсем честно, я ей не очень поверила. Тогда. Хотя позже убедилась, что Элга Карловна Станке, если решается в исключительных случаях на откровенность, выдает только правду.

Что уж само по себе было уникально.

Так что то открытие, которое сделала я сама для себя в конце неудачного коронационного дня, было для меня не просто неожиданным, а невероятным.

В камине потрескивали дрова, я грела ноги на решетке, Элга протирала мокрой ваткой листики бонсаевских деревцев, когда начало происходить нечто необъяснимое.

В здании стояла полная тишина. Вдруг Элга к чему-то прислушалась, застыв. Ресницы ее дрогнули, лицо побледнело.

Она схватила свою сумку, порывшись, вынула из нее щетку для волос и, уставившись в зеркало над камином, начала лихорадочно взбивать свои рыжие пламена.

— В чем дело? — удивилась я.

— Ни в чем! — буркнула она. Теперь она пудрила нос и скулки, потом покрасила губы помадой махагони, подушилась.

Элга чистила перышки.

Но с чего это?

В этом было что-то экстрасенсорное. Впрочем, со мной подобное случалось. «Мерс» Сим-Сима еще только сворачивал с трассы на подъезд к нашему загородному жилищу, никто мне ничего не сообщал, но я уже точно знала, что он вот-вот появится, и какая-то необъяснимая сила заставляла меня поменять тапки на туфли, халат на его любимое платье, распаковать новые колготки, рвануть к зеркалу… Но, освеженной и похорошевшей, ни в коем разе не бросаться ему на шею, а усесться в кресло с журнальчиком в руках, ножка на ножку, коленочку на обозрение, и, когда он наконец появится в дверях, бросить небрежно-удивленное: «А я тебя не ждала…»

Элга выдала номер еще хладнокровнее. Она надела деловые очки, уселась за рабочий стол спиной к двери и уткнулась в какие-то бумаги, всем своим видом показывая, что она никого не ждет.

И только тут я услышала: внизу грохнула дверь, кто-то басовито рявкнул.

Кузьма Михайлович Чичерюкин изволили прибыть из-за города в офис.

— Ни фига себе хохмочки! — заржала я. — Вы ли это, Элга?

Она глянула на меня из-под очков как-то беспомощно, по-детски и, покраснев, сказала:

— Я понимаю, это не имеет логики… Но почему-то так получается! Чрезвычайно глупо, да?

Еще бы не глупо!

Чичерюкин именовал ее не иначе как «наша рыжая морква». Именно так, не «морковка», а ухмылочно — «морква». Она же его — «тот самый Кузя» или «Чич», иногда — «бобик с пистолетом». И как-то при мне, зажимая нос платочком, заявила, что от кого-то несет солдатским гуталином. На что Михайлыч невозмутимо заметил: «Говном бы не пахло. Чем надо, тем и несет! Я „шанелями“ не опохмеляюсь, мадам Станке!»

В общем, они так усиленно демонстрировали свою взаимную неприязнь, что мне давно следовало догадаться: что-то тут не так. Но представить себе, что наш Михайлыч, со своими тремя дитенками и похожей на кадушку хохотушкой-женой, может быть романтическим объектом для такой, как Элга, было трудно.

И тем не менее…

Чичерюкин был в унтах, полушубке

нараспах и волчьей шапке. От него несло зимней свежестью. Кирпичного цвета рожа была угрюма.

Я уставилась на него с каким-то новым интересом. Он был похож на Сусанина, который только что героически завел польских интервентов в непроходимое болото, а сам успешно смылся. После смерти Сим-Сима он перестал бриться, и ржаная бородка с усами делала его еще больше похожим на простого мужика. Я только сейчас поняла, что Михайлыч у нас персона не просто служивая, но, в общем, сильно симпатичная. Плечи развернуты, не обоймешь, пузико, конечно, нажито, как у каждого, кто перестает заниматься греко-римской борьбой или поднимать тяжести, но было в нем что-то устойчивое и надежное.

Он оглядел нас, скинул шапку, взял бутылку пива, сковырнул ногтем пробку и засосал.

И только потом сказал:

— Вы что тут натворили, подруги? У меня мобильник чуть не лопнул, звонят, орут, пожар, все такое… На кой черт?

Я ему коротенько растолковала на кой.

— Вот и оставляй вас без присмотра! — фыркнул он. — Землетрясение не планируете? Или какое-нибудь цунами? И почему вы, Лизавета, опять без охраны по Москве шалаетесь?

— Она не одна. Она имеет меня! — заметила Элга.

— А вы что, курс восточных единоборств в Шаолине кончали? Вы ж как две блохи, вас щелкнуть одно удовольствие… Зачем Матвея шуганули?

Действительно, какой-то парень прилипал ко мне, заявляя, что Михайлыч определил его моим телохранителем. Но я послала его к чертям, едва представила, что он будет торчать под дверями сортира, наблюдать, как мы с Элгой мотаемся по бутикам или лопаем в каком-нибудь московском кабачке.

— Не нагоняйте страху! Кому я нужна? Все-таки не темный лес — столица! Менты под каждым фонарем.

— Что там за новая хата, куда ты въехала? Почему без меня решили? — пропустил он мимо ушей мои слова. — Нечего вам тут, клушам, рассиживаться! Показывай!

Чичерюкин катал на старой «Волге», сильно ношенной, кое-где помятой. Но под капотом был форсированный мотор от «опеля», а стекла мутны не от возраста, а оттого, что были авиационно-бронированные, как на штурмовике, — Михайлыч упер их с какого-то завода. Она стояла во дворе и после гонки по трассам была заляпана грязью. Элга хотела слинять к ближнему метро, но я сказала:

— Останьтесь. Без вас он меня задолбает. Она покорно полезла в машину. Михайлыч промолчал, и это тоже был новый знак: кажется, присутствие «морквы» на этот раз его устраивало.

Гришка уже спал, двери отворила заспанная Арина. Наш экс-подполковничек совершенно по-деревенски стянул унты в передней и остался в белых носках домашней вязки. Носки драные, и Элга это явно заметила.

Михайлыч осмотрел квартиру. Она ему не понравилась. Когда мы вернулись в кухню, он поразмышлял, почесывая загривок, и сказал:

— Двери, конечно, заменим на сейфового типа… Это у них в Европе за такой деревяшкой можно дрыхнуть без сомнений. Нужно было выбирать хату окнами на проспект, а не во двор. Пятый этаж, так? Любая ваша комната из окон корпуса напротив на просвет просматривается. Никакого рентгена не нужно. Окна меняем на усиленные, лучше всего зеркально-тонированные, отсюда все видно, оттуда ни хрена! Плюс, конечно, шторы… Ну сигнализация, все эти штучки-дрючки, навтыкаем. Въезд во двор под аркой не освещен, заметили? Теперь подъезд. Дежурку там поставили, а чья охрана предполагается?

— Не помню… Частная служба… «Арсенал»? «Вымпел»?

— Выясним!

— Похоже, вы мне тут тюрягу оборудуете, только что без решеток и колючки. А так — шаг влево, шаг вправо… Я еще один срок на воле тянуть не собираюсь. С меня прежнего хватит! — взъерепенилась я.

— Лучше быть живым в зоне, чем дохлым на свободе… — хмыкнул он. — Есть и такая позиция. Не заводитесь, Лизавета… Такая нынче у нас на Москве житухес, в которой вы, уж извините, покуда ни уха ни рыла!

— О мой бог! — вдруг не выдержала и Элга. — Но все это абсолютно анормально!

Чичерюкин взглянул на нее:

— Чего? Это уж профессору Авербаху решать, кто нормальный, а кто нет. И уж не вам на меня бочку катить! При Викентьевне вы бы и не чирикнули! А уж с нею я носился, как с яичком от птички колибри… Не дыша! Так что убедительно прошу вас уяснить: вот эта вот дылда, двадцати семи годов, вызывала, вызывает и будет вызывать интерес не только у обычных мужиков. Она, как я понимаю, и не человек уже, как вы или я, а явление иного рода. Во всяком случае, заметная фигура на коммерческом горизонте. И, насколько мне известно, волна уже пошла… На Кена уже наезжают, а он еще считается, для публики, нашим. И больше всех в курсах, откуда есть и пошла Лизавета. Что за птица? Почему из пешек — в ферзи? Или — пешка, которой как подставой подлинный ферзь играет? Кусман от Туманских остался больно сочный, лакомый, дегустаторов на него хватит. Да и они были не ангелы, обстругивали кое-кого до скелета. Так что нашей распрекрасной Лизавете Юрьевне не только радости достаются. Все ихние грехи на ней… У вас своя служба, у меня — своя! И бодаться нам с вами вовсе не с руки! Рога вперед, хвост трубой и дружной поступью, плечом к плечу, как говорят латиняне, пер аспера ад астра! То есть через тернии к звездам!



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать