Жанр: Современная Проза » Джефф Николсон » Бедлам в огне (страница 26)


– Наверное, – сказал я.

– Кроме того, – продолжал он, – меня терзает страх анальной кастрации, который во многом напоминает страх обычной или садовой кастрации, но он перешел в анальную область путем регрессивной дисторции. Этот страх сопровождает множество так называемых “туалетных фобий”, страх провалиться в унитаз, страх, что из канализационного слива вылезет червеобразное существо, заползет в заднепроходное отверстие, проникнет в кишечник и выест меня изнутри. Хотя бывают времена, когда избавление от всех половых органов кажется мне весьма желанным. Но как бы то ни было, благодаря доктору Линсейду я могу со всем этим примириться.

Чарльз Мэннинг выжидающе смотрел на меня, по к чему бы ни сводились его ожидания, я их не оправдал.

– Вы считаете, мне нужно об этом написать? – спросил он.

– Я считаю, вам нужно следовать своим инстинктам, – сказал я, искренне надеясь, что инстинкты его куда-нибудь приведут.

Чарльз Мэннинг посмотрел на меня с презрением, какое, по моим ощущениям, я заслужил сполна, потом поклонился и ушел, а я остался один в хижине, чувствуя себя круглым дураком. У меня не было оснований считать, что он поведал мне правду о сексуальной жизни клиники, – более того, у меня были все основания подозревать, что он лжет. Вполне вероятно, он пытался меня смутить, “пропарить мне мозги”, как говорили мы в те дни. Но факт оставался фактом: я по-прежнему не знал, в чем состоит суть методики Линсейда, я лишь догадывался, что она связана с какими-то манипуляциями в его кабинете за опущенными жалюзи. Может, в этом все дело? Может, под видом экспериментальной методики там творятся оргии? Я от души надеялся, что нет.

Я бы солгал, если б сказал, что вторая неделя пролетела, как одно мгновение; не может неделя, заполненная бездействием, плохой едой и разговорами с сумасшедшими, пронестись как одно мгновение, но прошла она легче и быстрее, чем предыдущая. Я перестал волноваться из-за потерянных вещей, я перестал волноваться о том, что у меня нет ключа от ворот, я вообще перестал волноваться. И я сделал все, чтобы перестать волноваться из-за Алисии, но у меня ничего не вышло.

Я рассчитывал, что ночь, проведенная вместе, сблизит нас, я хотел чаще ее видеть, но Алисия сохраняла дистанцию. Более того, ее вообще не было видно, а пару раз, когда я решался подойти к ее кабинету, дверь оказывалась запертой. Что же касается секса, кто знает, повторятся ли когда-нибудь забавы той пятничной ночи? Я не знал. Было бы так здорово случайно наткнуться на Алисию в клинике: вдруг она скажет что-нибудь обнадеживающее или ободряющее? Но Алисия не показывалась, и я предполагал худшее: та ночь для нее – минутное помешательство (ее помешательство, не мое), которое никогда не повторится и о котором она никогда не вспомнит.

Однажды я все-таки увидел Алисию и погнался за ней – она направлялась из клиники в “Пункт связи”. По пути я решил, что лучше всего напустить на себя деловой вид и обсудить какие-нибудь профессиональные вопросы.

– У меня состоялось несколько бесед с больными, и я в некотором смущении.

Она посмотрела на меня так, словно от меня ничего иного, кроме смущения, и ждать не стоит.

– Все твердят одно и то же: на самом деле они, мол, не сумасшедшие или не совсем такие сумасшедшие, какими выглядят. Мне хотелось бы знать, правду они говорят или нет.

– Мы бы тоже хотели это знать, – сказала Алисия.

– Ну, вы же, наверное, проводили тесты. У вас есть истории болезней. Личные дела.

– Да, есть. В кабинете доктора Линсейда. У него там картотека. Под замком.

– Я считаю, что неплохо бы на них взглянуть.

– Вы так считаете?

– Да. А вы?

– Нет, – сказала Алисия. – Если человек прочтет личное дело больного, он неизбежно станет выискивать в пациенте черты, описанные в бумагах. В результате он увидит только то, что рассчитывает увидеть. Он доверится написанному, наблюдениям другого человека, а не своим собственным. И написанное перевесит. На эту тему проведено немало исследований.

– Э-э… понятно, – сказал я.

– Вы должны полагаться на собственные наблюдения.

– Но каким образом наблюдения подскажут мне, действительно ли Реймонд пытался отравить пассажиров и действительно ли Чарльз Мэннинг был киномехаником?

– Положитесь на собственные суждения.

– А нельзя ли мне составить суждения после того, как я увижу личные дела?

– Грегори, я честно пыталась вести себя с вами вежливо. Но я считаю, что человека, который здесь без году неделя и чьи профессиональные навыки пока ничем не подтвердились, не следует посвящать в нашу работу. Я не думаю, что простой учитель нуждается в доступе к строго конфиденциальной медицинской и психологической информации, он не способен ее интерпретировать. По-моему, в вашем положении нельзя ничего требовать. Вопрос закрыт.

И он был закрыт. Я даже не успел упомянуть про оргии, но, возможно, и к лучшему. Если Алисия так разозлилась из-за личных дел, то как бы разъярилась, если бы речь зашла о сексе? И все же, когда наступил вечер пятницы, произошло предсказуемое, хотя, быть может, странное, но уж точно радостное событие: Алисия пришла в хижину, как и неделю назад. И во многих смыслах это стало повторением пройденного. То, что люди беспечно называют “физиологией”, было просто безукоризненным. Все эти прикосновения, поцелуи, проникновения происходили словно сами собой, и даже оргазмы (может, и не совсем одновременные, но близкие к тому – очень даже неплохо для начинающих) происходили сами собой. Проблемы мои были опять связаны с другим – с вербальной стороной дела.

У меня было такое чувство, будто я участвую не в сексуальной, но в словесной игре, правила которой Алисия знает гораздо лучше. И в эту игру она играет уже много лет, она ее придумала; мне же лишь предложила поучаствовать, но

допускать к своду правил не спешит. Поэтому мне приходилось учиться по ходу дела. Я пытался следовать духу игры, но неизбежно нарушал какие-то мелкие правила, допускал ляпы, говорил что-то не то.

Поток непристойностей не иссякал в основном благодаря Алисии, а я вступал, когда считал уместным, повторял ее слова и изъявления чувств. Например, она говорила что-нибудь вроде: “Раскрой мне пизду своим жарким елдаком”, а я подхватывал: “Да, я раскрою твою пизду своим жарким елдаком”, и подобная тактика пусть и не свидетельствовала о моей необузданной фантазии, зато прекрасно срабатывала.

Но наступил момент, точнее, промежуток времени из нескольких минут, когда Алисия помалкивала. Перед тем как замолчать, она выдала: “А теперь вставь этот жирный кусок мяса мне в рот, чтобы я могла помять языком кожу и распробовать сперму”; так я и сделал, и она занялась чем хотела, но это означало, что мне нужно срочно придумать какие-то слова, не рассчитывая на помощь Алисии. Поэтому я сказал что-то вроде: “Вот так, проглоти-ка этого склизкого монстра, грязная шлюха” – и угодил пальцем в небо.

Алисия освободила рот, отстранилась и сказала:

– Я с удовольствием глотаю склизкого монстра. И я с удовольствием веду себя, как грязная шлюха, но я не желаю, чтобы меня называли грязной шлюхой. Ясно?

– Ну ладно, – согласился я.

Я прекрасно понимал, почему женщина не хочет, чтобы ее называли грязной шлюхой, хотя, если учесть, как Алисия обзывала меня, такая щепетильность представлялась мне излишней. Я наивно полагал, что в нашем занятии нет места учтивости и реверансам. Можете считать меня идиотом. Этот эпизод показал мне, сколь многому еще предстоит научиться.

Но мы все же доиграли, довели игру до логического конца, и затем, когда лежали рядом, я так расслабился, что снова ляпнул не то. Я спросил – возможно, в не самых романтичных выражениях:

– Больным разрешено заниматься сексом?

И тут же почувствовал, как напряглось ее тело.

– А что такое? – холодно отозвалась Алисия. – С кем из них ты хотел бы заняться сексом?

– Ни с кем. Я не это имел в виду. Я хочу заниматься сексом только с тобой.

– Не с этой хиппи Черити?

– Мне трудно представить Черити в образе лохматой хиппи, но я точно знаю, что не хочу заниматься с ней сексом.

– Тогда, может, с Ситой? – предположила Алисия.

– Я даже точно не знаю, кто из них Сита.

– Индианка, которая никогда не разговаривает, – раздраженно ответила она. – Или, может, с Максом? Возможно, твои вкусы лежат в этой области.

– Не говори гадостей, – обиделся я.

Последние слова я произнес шутки ради, чтобы немного разрядить обстановку, но, похоже, шутка не сработала. Странно, но Алисия вполне всерьез рассердилась. У меня хватило ума не говорить ей, что я считаю эти предположения нелепыми, но ее поведение действительно казалось мне непостижимым, и я призадумался, не заслуживает ли доверия рассказ Чарльза Мэннинга.

– Тогда с какой стати такие вопросы? – осведомилась Алисия.

– Чарльз Мэннинг как-то упомянул про оргии, только и всего, – ответил я.

– И тебе стало завидно, так? Ты хотел бы поучаствовать? Ты почувствовал, что упускаешь что-то?

– Нет, у меня нет чувства, будто я что-то упускаю.

– Это хорошо. Потому что ты не упускаешь ничего. Поверь мне.

Ее слова прозвучали многозначительно и напыщенно, но я не понял, что она имеет в виду. А понял я другое: Алисия так и не ответила на вопрос, разрешен ли больным секс. Рассердиться, чтобы ускользнуть от ответа – прием грубый, но крайне эффективный. У меня пропала охота спрашивать о чем-то еще.

Наутро, как и неделю назад, рядом ее не оказалось. Была суббота, и вновь я проснулся в несусветную рань от стука в дверь. Открыл и вновь увидел очередь из десяти пациентов. И вновь состоялась церемония передачи недельных трудов, и вновь я остался наедине с тысячью страниц машинописного текста.

Как и в прошлый раз, все выходные меня доводили до отчаяния горы дурных, очень дурных произведений. Снова бессмысленные анаграммы: “героин” и “регион”, “битва родней” и “бредит война”. Снова детские воспоминания; квазирелигиозная галиматья; еще один отчет о другом (но точно таком же) футбольном матче; еще один список фактов, которые автор считал любопытными: что у москита сорок семь зубов, что у 90 процентов американских подростков есть прыщи, что 4 июля 1776 года Георг III написал у себя в дневнике: “Сегодня не произошло ничего, достойного внимания”. Еще одна околесица о том, что мир похож на улей; еще одна “исповедь” – на сей раз автор утверждал, что задушил страдающую раком бабушку, чтобы положить конец ее мучениям. Гадкое и натуралистичное описание жизни в женской тюрьме, где надзиратели – мужчины, которые убивают заключенных, использовав их перед смертью для порнографических и сексуальных целей. Подозревал ли я в авторстве Андерса? Ну да, именно его я и подозревал. Я также подозревал, что дотошное описание, как женщина бреет ноги, подмышки, пах, голову, предплечья, брови, пальцы ног и так далее, принадлежит Черити. А еще я считал весьма вероятным, что вполне литературный, пусть и бессмысленный пересказ книги Конрада “Сердце тьмы” написан Байроном. Разумеется, я понимал, что могу ошибаться. Все эти предположения были, несомненно, поспешными и могли вводить в заблуждение, но меня это больше не волновало. С меня было довольно.



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать