Жанр: Русская Классика » Николай Наседкин » Казнить нельзя помиловать (страница 8)


- Закрой окно, - шепнула она, не открывая глаз. Валентин Васильевич кинулся к окну, зашторил его, начал сдирать с себя одежду и чуть не перехватил кадык галстуком. Ни на секунду он не отрывал взгляда от лежащей навзничь Юлии, от ее юного тела, светящегося в полумраке, и почему-то стенал про себя: "Боже мой!.. Боже мой!.."

Наконец все преграды исчезли, Валентин Васильевич даже привзвизгнул и бросился к Юлии.

- Ребенка не надо, - вдруг строго произнесла она в последний момент...

Это был, пожалуй, самый сладкий, самый жизненный день в жизни Валентина Васильевича. Юля ушла от него уже в девятом часу вечера...

Один только момент несколько омрачил праздник любви. Это когда Валентин Васильевич, уже сытый, снисходительный, слегка важничающий, вдруг спросил, выпив очередную рюмашку.

- Юль, можно дикий вопрос задать?.. Кто у тебя первый был, а? Ты знаешь, я уверен был, что ты - девушка и боялся этого...

Юля помрачнела и сухо сказала:

- А вот об этом не надо. А то я рассержусь.

- Вот так, да? Ладно, что ж, это - твой вопрос...

Потом, оставшись один и принимая душ, Валентин Васильевич голосил от избытка чувств и переполнявшей его мужской гордости во всё горло:

- Ла-ла-ла-а-а!.. Тру-ля-ля-а-а!..

Каково же было его изумление, когда, через день позвонив Куприковым, он узнал, что Юля накануне, в воскресенье, скорым поездом умчалась в Москву. А в почтовом ящике он обнаружил письмо: "Я считаю, что продолжать не стоит. Я уезжаю. Через три недели всё забудется. Мое решение - твердое".

Ни обращения, ни подписи.

Валентин Васильевич ходил неделю как чумной, пока немного не пришел в себя...

* * *

Уже на самом въезде в Будённовск его волнительные грезы грубо оборвал пронзительный свисток.

Мать твою так! Опять - ГАИ! Валентин Васильевич суевериями не страдал материалист, но сегодня уж что-то больно много знаков и намеков судьбы. На этот раз он сразу выскочил из машины и заспешил навстречу надменно шествующему сержанту (и почему это гаишники все как на подбор так королевски спесивы - учат их этому специально, что ли?).

- Что случилось, товарищ сержант?

- Это я вас должoн спросить: чё случилось? Почему это вы на повороте не включаете поворот?

- Понимаете, - сразу решил брать быка за рога Фирсов, - я очень тороплюсь...

- Все торопются, все в аварию попасть хочут...

- Нет, видите ли в чем дело: я - редактор областной газеты. Вот мое удостоверение. Я тороплюсь на встречу с Павлом Игоревичем Ивановским. Он меня ждет...

- С каким таким Павлом Игоревичем, с замом председателя горисполкому, чё ли?

- С ним, товарищ сержант, с ним - уже опаздываю.

- Так бы и говорили сразу... Я чё, не понимаю? Ехайте! - сержант вытянулся в струнку и козырнул.

Есть, есть еще советская власть в Будённовске! Валентин Васильевич на всякий случай подвернул к горисполкому: может. Ивановский там? И точно, несмотря на субботний день, заместитель председателя Будённовского горисполкома находился на своем служебном месте. Павел Игоревич был мрачнее ночи, он метался из угла в угол по просторному кабинету и поминутно промокал носовым платком свое мясистое багровое лицо. Был Ивановский, как и подобает начальнику, комплекции тучной и волноваться ему не стоило бы, но, видимо, обстоятельства допекли.

- Ну вот и ты! - кинулся он навстречу Валентину Васильевичу. - А я звоню - тебя нет. Пытаюсь до Анатолия Лукича дозвониться - бесполезно. Ты уже слышал? Вот влипли так влипли! Что делать-то будем?..

- Что-что! Вы-то что уж так волнуетесь? В больницу первым делом надо может, не так страшен черт, как его раскрашивают...

Валентин Васильевич сам, конечно, не верил в свои утешения, но Ивановский мог впасть в истерику - еще сболтнет в больнице чего-нибудь не то...

Крючков лежал в отдельной палате. Укрыт до подбородка простыней, глаза закрыты, лицо бледнее наволочки, правая рука выпростана наружу, к ее локтевому сгибу присосалась серая змейка капельницы. Рядом сидела старушка медсестра и, позевывая, читала "Аргументы и факты". Как только главврач ввел посетителей, она поспешно подхватилась и выскользнула за дверь.

Валентин Васильевич смотрел на Крючкова и чувствовал в груди леденящий холодок. Там, под простыней, как он уже знал, у Виктора вместо левой руки покоился забинтованный обрубок, а может быть, даже и культи не было - одно плечо: резали уже два раза.

- Он без сознания? - спросил Фирсов главврача. Тот нагнулся, ловко зацепил одно веко больного за ресницы, вывернул.

- Пока, к сожалению, да. А впрочем, может быть, и не пока... Он очень и очень плох. Очень. Поверьте, врачи сделали все возможное, но... Слишком поздно он к нам обратился, страшно поздно...

- Василий Васильевич, - хрипло проговорил Ивановский. - Нам необходимо с ним поговорить. Всего пару слов... Как это сделать?

Врач вздохнул. Ему, видимо, не хотелось тревожить умирающего, но ослушаться начальства он не смел.

- Сейчас попробуем...

Доктор пощупал пульс больного, достал флакончик из кармана халата, отвинтил крышечку и подсунул горлышко к носу Крючкова. Тот зашевелил белыми ноздрями, сморщился, качнул головой, глаза его медленно раскрылись, но зрачки глядели туманно, бессмысленно. Доктор подсунул пузырек еще раз - это подействовало: лицо больного слегка потемнело, во взгляде замерцала мысль.

- Вы?.. - он узнал посетителей.

И Фирсов, и Ивановский нетерпеливо взглянули на главврача. Тот, напомнив, что у них минуты две-три, не больше, вышел.

- Виктор, Витя, как же это, а? - Ивановский наклонился к самому

лицу умирающего и чуть было не схватил за то место, где должна была находиться левая его рука. - Да ты не бери в голову - и без обеих рук люди о-го-го как живут... А удочку и одной рукой можно держать... Правда, правда! Вон хоть у Валентина спроси... Я тебе свое японское удилище подарю, хочешь?..

Фирсов, услышав ссылку на себя, машинально кивнул, как бы подтверждая эту околесицу, а сам с ужасом думал только об одном: "Он у-ми-ра-ет! Боже мой, у-ми-ра-ет!.."

Валентин Васильевич жутко боялся смерти. Он всегда гнал мысль о собственном конце, но вот сейчас, увидев вплотную человека, жизнь которого заканчивалась, который через считанные часы превратится в ничто, в холодный пожелтевший труп, Фирсов вдруг остро почувствовал и свою смертность, свой неотвратимый конец.

"Я тоже когда-нибудь умру! Я тоже умру! - с тоской восклицал мысленно он. - Как? Когда?.."

Жить ему оставалось около пяти часов.

Крючков пошевелил фиолетовыми заструпившимися губами и что-то прошептал.

- Что? Что? - еще ближе наклонился к нему Ивановский.

- Я... вас... всех... ненавижу... - выговорил умирающий.

Павел Игоревич выпрямился, нервно поправил спадающий с плеч больничный халат и с деланным изумлением повернулся к Фирсову.

- Вот это новости! Бредит он, что ли?

Но Валентин Васильевич в этот момент не хотел фиглярничать. Он, забыв на мгновение о страхе смерти, вдруг отчетливо осознал, что в этой нелепой кошмарной истории с Крючковым он, Фирсов, виноват больше, чем кто-либо другой. "Черт побери! Если он так агрессивно настроен, то что он может наболтать в горячке... Что же делать?"

- Виктор... Виктор... - приблизился Фирсов к Крючкову. - Ты не прав... Ты же совсем не прав, согласись... Никто тебя не принуждал, сам ты... Уж будь мужчиной, лишнего не говори...

Вошел главврач и почтительно, но непреклонно потребовал:

- Всё-всё, товарищи, аудиенция закончена. Больного нельзя утомлять... и, наклонившись к уху одного, потом другого, шепнул: - Прощайтесь...

Этим многозначительным "прощайтесь" он как бы констатировал окончательный диагноз.

Ивановский и Фирсов уже выходили из больницы, как вдруг увидели Ольгу, жену Крючкова. Они, повинуясь инстинкту, мгновенно спрятались за дверь. Какой-то больной старичишка выпучил на них глаза, но заму мэра города и редактору областной газеты было не до старого хрыча. Они проводили взглядом Ольгу Крючкову и, когда она скрылась за поворотом коридора, услышали голос главного: "Нет, нет, нет! К нему нельзя ни в коем случае!.."

- Ты торопишься? - плаксивым голосом спросил Ивановский. - Тогда хоть подбрось меня до хаты.

Уже в машине он всё охал, ахал и ныл, жалуясь на судьбу-злодейку.

- Жалко мужика, ох жалко! Да ведь сам виноват, а, Валентин Васильевич?.. А тут еще сын-поганец кровь пьет... Представляешь, связался со шпаной, попивать начал. Вчера день рождения его справляли, так он так назюзюкался, что блевал... Мотоцикл с меня требует, а сам уже три месяца без дела шатается, говорит, до армии отдохнуть надо... Что делать? Что делать?..

Фирсов почти не вслушивался в эти причитания. Наплевать ему было на сына Ивановского, это - его вопрос. Валентин Васильевич всей душой уже стремился на свидание с Юлей. Живым - жить!

Было двенадцать часов без четверти.

5. Встреча

Последние часы своей короткой жизни Юлия Куприкова провела в праздности.

Дома она никого не застала: мать с отцом ранёхонько потартали улья с пчелами на дачу. Юле совестно стало, что из-за нее родители в такую рань хлопотали. "Я за это им на ужин запеканку сделаю, с яблоками!"

Она быстренько разделась, накинула халатик и побежала в сад. Там с аппетитом поплескалась под теплым душем, умяла горсти две смородины и, возвратившись в дом, юркнула в постель.

Проснулась в одиннадцатом, наскоро перекусила и принялась раскладывать вещи. Подарки выложила на видное место: матери - необыкновенный плоский кошелек с очень натуральными сотенными купюрами на крышках, отцу - трубку с мордахой Мефистофеля и две пачки табаку "Золотое руно", обоим - горку ярких апельсинов и московских конфет.

И тут, пристраивая подарки, она заметила наконец, что и ей приготовлен презент - на трельяже стояла новенькая модная сумка типа "бочонок" красная, с двумя белыми обручами и белыми же ручками. Вот ловко! Как раз с собой взять - и под платье подходит, и вещи все войдут.

Она надела купальник, любимое свое платье спортивного кроя, красное, с короткими рукавчиками и пояском, собрала в сумку полотенце, косметику, в целлофановом мешочке пару апельсинов, пару яблок, конфеты. В отдельный большой пакет сложила покупки для Ларисы, подружки ближайшей - майки с "Гласностью" и "Перестройкой", бюстгальтер импортный, колготки, помаду, лак для ногтей и шампунь. Уже на пороге она спохватилась и, схватив листок на столе, размашисто написала: "Мама! Я приехала. Пошла к девчонкам. Приду часов в 18-19. Целую. Юля". Уже написав записку, Юля увидела, что на этом же листе вела подсчеты, сколько денег истратила. Да какая разница! Она положила записку на место сумки, к зеркалу, и заспешила на улицу. Надо успеть к Лариске, а потом еще доехать до Пригорода...



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать