Жанр: Публицистика » Сергей Некрасов » Власть как насилие в утопии Стругацких - опыт деконструкции (страница 3)


Отдавая себе отчет в однобокости и противоречивости своего дискурса, Стругацкие все же не могут отвлечься от борьбы со смертью. Высказывания, отмечающие вторжение в текст "внеположенного", произносятся ими невнятной скороговоркой, как если бы подобное невнимание и в самом деле могло исключить это "внеположенное" из наблюдаемой реальности. Описание эксперимента "Зеркало" в повести "Жук в муравейнике" мимолетно и увлекательно, и лишь одна фраза выпадает из общего потока: "Несмотря на все меры предосторожности, как это почти всегда бывает в делах глобального масштаба, несколько человек погибло". Эта фраза анти-риторична, в ней нарушен порядок высказываний. Если прочесть ее в обратном направлении "Несколько человек погибло, как это почти всегда бывает в делах глобального масштаба, несмотря на все меры предосторожности" - мы получим обычное для стругацкой стилистики предложение с четкой внутренней логикой и акцентом на эстрадную ритуальность произнесения. Но такая фраза противоречила бы концепции произведения, прославление смерти для Стругацких недопустимо.

Еще один важный аспект отношения дискурса к смерти, который применительно к творчеству Стругацких также нуждается в тщательном прояснении, более привычен для модернистской традиции: тема жертвования, принесения автором себя в жертву тексту (по частям или целиком). Выстраивание текста как мира: - такого мира, в котором автор сам хотел бы жить-и-работать (или, возможно, не хотел бы, но считает это необходимым для себя и неизбежным). Мира, ради которого стоит рисковать своей судьбой. Мира, в котором можно заниматься любимым делом: коллекционировать книги и цитаты, печь алапайчики, воспитывать детей, помогать попавшим в беду "братьям по разуму", спасать людям жизнь. Стругацкие очень жестоко относятся к собственным героям, постоянно загоняют их в парадоксальные безвыходные ситуации с бессмысленно жестокими правилами игры, где любой шаг в сторону рассматривается как попытка к бегству и подлежит суровому наказанию. Таинственная Зона из "Пикника на обочине" позволила авторам обрисовать убедительный образ мировой культуры эпохи антропоцентризма; здесь Стругацкие продолжили разоблачение отношения к Иному как к похожему и нуждающемуся лишь в определении меры утилитарности, начатое ими еще в "Улитке на склоне" и "Сказке о тройке". Но вместе с тем здесь они ясно и четко сформулировали свою авторскую позицию сталкеров: необходимость бессмысленного и безнадежного поиска несбыточного счастья. Заявленное "глубокое соотношение между законами административными и законами магическими" ("Понедельник начинается в субботу") прослеживается и в "За миллиард лет до конца света...", где, очевидно, вербализован личный опыт авторской борьбы не только с дисциплинарными институтами, но и с самим Гомеостатическим Мирозданием.

Хочется заметить, что критика тоталитаризма у Стругацких основывается на глубоком раскрытии механизмов и природы толталитарной власти. Представляется возможным ее сопоставить с пониманием власти у Мишеля Фуко, которое изложено им в работах "генеалогического" цикла, прежде всего таких, как "Археология знания" и "Надзор и наказание". Ниспровергая традиционный взгляд на власть как на иерархическую систему бинарных оппозиций господства и подчинения, Фуко провозглашает концепцию " множественной, автоматичной и анонимной власти". Отношения власти в его понимании безличностны, они не устанавливаются начальственным произволом, а формируются на основе господствующей в обществе "политики истины", которая никем не может быть сформулирована в явном виде. Вне-сознательное тело власти манифестирует себя через конкретные аппараты власти, но оно же вдохновляет и оппозиционные центры, которые являются лишь другой стороной отношений власти и воспроизводят ее, по мнению Фуко, в той же степени, что и "уполномоченные" авторитарные институты. Система власти выстраивается с_н_и_з_у_ в_в_е_р_х_, когда "оппозиционные" и "лояльные" дискурсы сливаются в общую "силовую линию". Ее направление определяет доминирующая эпистема, т.е. скрытые от непосредственного наблюдения способы фиксации "бытия порядка" и "нормализации" индивидов. Одним из важных моментов концепции власти у Фуко является тождественное единство власти и познания, по-разному проявляющееся в различных исторических эпохах. Так, Фуко считает, что в раннеисторических эпистемах акцент делался на явные формы зависимости и подчинения. Одним из главных дисциплинарных воздействий являлась пытка, в ходе которой тело наказуемого становилось конкретной точкой манифестации власти, утверждения асимметрии сил. Фуко специально отмечает, что тело преступника удавалось полностью подвести под социальный контроль: не оставалось ни одного сустава, которому не соответствовала бы разработанная система дознания. Что касается современной власти, то она претендует на господство не только над телами, но и над душами людей. С этой целью она включает индивидов в непрерывный круговорот самодостаточной социальной деятельности (работа и т.п.), доступной ее контролю. В качестве примера, иллюстрирующего концепцию власти-знания, Фуко приводит архитектурную новинку 1791 г. - "паноптикум Бентама", все сложно структурированное и заполненное разнообразными дликовинами пространство которого могло быть обозримо из одной центральной, контрольной точки. Так и в обществе: тотальность надзора обеспечивается сложной системой норм, запретов и разрешений, основанных на моральных императивах, которые ставят любую социальную деятельность под контроль и управление господствующей рациональности.

Легко заметить, что концепция власти у Стругацких близка вышеизложенному. Власть не может быть установлена директивным порядком напротив, как в "Улитке на склоне", начальственные директивы слепо следуют сложившимся отношениям власти. Власть не может быть свергнута оппозиционными центрами - тот же Арата Горбатый из "Трудно быть богом" не мыслит свою революционность вне обычных способов установления господства; если он убъет короля, то и сам станет королем, вдобавок более жестоким. Другой персонаж из того же ряда - Айзек Бромберг, вечный оппозиционер, а по сути - полный единомышленник "рыцаря плаща и кинжала" Сикорски. И тот, и другой видят задачу своей жизни в том, чтобы обеспечить "прозрачность"

социального пространства, в частности, всю научно-исследовательскую деятельность сделать доступной надзору и контролю общественной рациональности. Они расходятся в средствах, но знаменитая "битва железных старцев" напоминает диалог глухих вовсе не поэтому. Им нечего сказать друг другу, они солидарны во всем и апеллируют к одному и тому же машинообразному (компьютерообразному) телу власти-знания. О значении для Утопии Стругацких последней концепции здесь уже было сказано. Можно также отметить, что герои Стругацких подозрительно едины в своем признании уникальности человеческой личности, которая может - и, более того, просто обязана - проявляться в разнообразных увлечениях, занятиях, хобби и т.п. Они едины и в своем непринятии Смерти, которая, по их мнению, не имеет права на существование; _к_а_ж_д_у_ю_ смерть, _к_а_ж_д_у_ю_ боль, к_а_ж_д_ы_й_ акт отчуждения они воспринимают, подобно осужденному альтисту Данилову, как мучительную личную трагедию. Они пытаются бороться с нею: вплоть до изменения законов мироздания. Безусловно, Стругацкие отдают себе отчет в условности вводимых ими норм и запретов, переопределения морально-этических мотивов деятельности известных социальных институтов. И если они все же "идут на подлог", совершая акт насилия над текстом и над читателем, то они, видимо, делают это осознанно и с полной ответственностью.

Разумеется, "множественная, автоматичная и анонимная власть" не может быть разоблачена авторитарным монологом. Для этого требуется диалог, сопоставление различных видов речевой деятельности, выявление в них сходств и различий, тех разрывов непрерывности мышления, тех актов насилия над языком, которые скрывают действие механизмов подавления под маской очевидности и в чистом виде как раз и представляют из себя форму проявления власти. Возможно, наибольший интерес представляет диалог с Иным: например, Банева с детьми и мокрецами или Абалкина и Каммерера с голованом Щекн-Итрчем. Но диалог двух единомышленников (к примеру, Бромберга и Сикорски) также способен вскрыть немало интересного.

Представляется, что эстетика позднего периода творчества Стругацких еще до сих пор не развита в надлежащей степени, и до сих пор не прояснены концептуальные изменения в их методике творчества. Это касается, например, эволюции образа героя. Сказочный богатырь, чье поведение обусловлено сюжетом мифа, трансформируется у Стругацких в рефлексирующего интеллигента, деятельность которого мотивирована идеями, усвоенными в ходе воспитания; его, в свою очередь, сменяет в поздних произведениях говорящий манекен, чья деятельность полностью обусловлена подобранной для него автором речевой практикой. В "Гадких лебедях", "За миллиард лет до конца света", "Жуке в муравейнике", отчасти в "Отягощенных злом" перевод конфликта в сферу языка компенсирует ограниченость и зависимость единичного дискурса. Это позволяет авторам через плюралистический диалог, через карнавальную игру означающих показать противоречия, достоинства и нормативы, в конечном итоге - способ функционирования тоталитарной рациональности. Ту же цель преследует в явно постмодернистской повести "Волны гасят ветер" замещение субъекта документом: показ ограниченности господствующей нормы, ее внутренней бессодержательности и бессмысленности в сопоставлении с Иным. Несмотря на ее гуманистический пафос. Вместе с тем для Стругацких деконструкция антропоцентризма не означает его отрицания напротив, наблюдается даже своего рода стремление поскорей избавиться от вторгшегося Иного, чтобы замкнуться в собственной реальности и с головой погрузиться в ее проблемы. Словно движимые неким чувством вины, писатели вновь и вновь, каждой своей строчкой возвращаются к проблеме защиты уникальности человеческой жизни.

Одним из вопросов, наиболее часто поднимаенмых при критическом анализе художественных текстов, является вопрос о соотнесенности истории судьбы литературного героя и сюжетных особенностей произведения с биографией автора текста. Как мы знаем, Стругацкие дарят отдельные моменты своей биографии многим своим героям; но эти моменты играют зачастую лишь воспомогательную роль в сюжетообразовании. Быть может, гораздо более важны иные мимолетности - например, неярко выраженное самоотождествление автора с шутом, ассенизатором, патологоанатомом, имеющее место в "Жуке в муравейнике" и "Дьяволе среди людей". Впрочем, психоаналитическое прочтение Стругацких, в наше время отнюдь не преждевременное, пока что не имело места. Чтобы оно по-настоящему состоялось, необходима долгая и кропотливая работа по сравнительному анализу текстов, вычленению повторов и прерывностей в авторском дискурсе (можно показать, например, что едва ли не каждое действие в прозе Стругацких связано с проблемой преодоления Смерти и имеет четкую социальную проявленность); поиск следов от текстов, предшествовавших прозе Стругацких, и ее отражений в последовавшем за нею потоке произведений, в том числе даже явно пародийных. Структурирующие психику механизмы подавления и производства желаний могут быть реконструированы лишь по отдельным следам, немотивированным сдвигам пластической материи языка. Само существование этих сдвигов человек обычно пытается скрыть от себя, или по крайней мере от остальных - прячась за каскадом логичных и рациональных выкладок, игривых псевдомотиваций. Каково, к примеру, личное отношение Стругацких к данному в повести "Волны гасят ветер" объяснению деятельности ими же выпестованого института прогрессоров? "Вообще во всей Вселенной одно только человечество занимается Прогрессорством, потому что у нас история такая, потому что мы плачем о своем прошлом, - говорит Горбовский. - Мы не можем его изменить и стремимся хотя бы помочь другим, _р_а_з_ у_ж_ н_е_ с_у_м_е_л_и_ в_ с_в_о_е в_р_е_м_я_ п_о_м_о_ч_ь_ с_е_б_е_." (Выделено мной - С.Н.)



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать