Жанры: Юмористическая фантастика, Социальная фантастика » Клещенко Елена » Птица над городом. Оборотни города Москвы (страница 13)


А проблему страха перед новым Обликом, который обычно и становится главным препятствием, Ламберт решает просто. Гораздо больше ребятки боятся его.

— Все понял? На старт… внимание… марш!

Вспышка. Ощутимо, до замирания сердца, медленная — как пламя, снятое рапидом.

Посередине черного прямоугольника блестящей кожи — нескладный щенок-подросток, белый в кофейных брызгах, кажется, борзая. Подбирает лапы, озирается, обалдело мотает головой, будто после купания — большие уши громко хлопают. Ребята смеются, переглядываются с явной завистью.

— Абакумов молодец. Пять баллов. Иди походи, к лапам попривыкни. Кто следующий?

Я снялась с ветки и снова поднялась над школой. Сделала еще круг и еще, пока здание не превратилось в серый квадрат, окаймленный зеленью.

Ну и что, подумаешь, большое дело. Результат у него, видите ли. Все равно так с детьми нельзя… Но противная внутренняя справедливость, как обычно, лезла с комментариями. Если учитель — это тот, кто учит, то Ламберт — учитель.


Приглядывать за гимназистами всех возрастов, резвящихся в школьном дворе, — занятие непыльное, но нервное. О да, кто-то спокойно играет с мобилой, сидя на корточках, кто-то рисует мелом классики и сердечки, кто-то чинно ходит под руку с подругой, но большинство — носится и орет. Тут и младшие на продленке, тут и старшие на большой перемене, и каждый резвится кто во что горазд. А наши дети ох и горазды. Такой площадки молодняка ни в одном зоопарке нет.

— Катя дура, хвост надула! Катя ду… а-а-а-а, не бей меня!

— Рахманов, а тебе Ольга Валентиновна сказала, чтобы ты не летал! А ты летаешь!

— Отвянь, поняла?.. Я — черный дракон! Я лечууу! Я распр… распростир-ря… у меня черные кр-рылья!

— А у меня лазер! Пи-у! Пи-у! Бдыщ-бдыщ-бдыщ!.. Все, я подстрелил дракона! Эй, дракон, я тебя убил!

— Дракона нельзя убить из лазера!

— А у меня лазер с функцией ракетомета!

— Это нечестно!

— Честно!

— А давай я буду певицей Максим, а вы с Машкой — моим палантином?

— Каким палантином, ты че? Максим не носит палантинов.

— Да? А зимой она в тулупе ходит? Давай, садись мне на плечо… дура, что ли? Когти втяни, ты меня всю расцарапала!

— А без когтей я упаду!

— Не упадешь, я тебя под попу держу!

— Ай'л килл ю, слими феррит!

— Р-р-р… Ю шейм оф ёр спешис…

Натальин класс. Уверенное владение глагольными временами, богатый словарный запас. Век бы слушала, но долг обязывает. Я поднимаю с газона обоих дерущихся щенят, Склизкого Хорька — левой рукой, Позора Своего Биологического Вида — правой, и слегка встряхиваю:

— Кто кусается?!

Потом ставлю на место. Пусть отрабатывают ритуальные позы, а угрызать друг друга, пусть даже за мохнатые воротники, у нас не положено. На глазах у педагога, во всяком случае.

Но мелкота — это пустяки. Маленькие детки — маленькие заботы, а большие детки — сами знаете. Вот, спрашивается, что понадобилось за углом моим недавним знакомым из седьмого «А», Марине Николаенко с дредами и мрачноватому Армену Айрапетяну? Чем могут заниматься мальчик и девочка на узкой, заросшей травой дорожке между кухонными окнами и мусорными баками?! Не будем озвучивать все версии, господа гусары, но хорошо если просто поцеловаться по-взрослому или покурить «Яву». А если косяк забить или что еще похуже? По делириям, блин, соскучились…

Прошу Бориса Дмитрича посматривать, а сама быстро, но не торопясь иду за ними.

Там они и были, за помойками, у кирпичной стенки, разукрашенной своеобычными надписями «ЗАЯЦ + ЛИСКА = SEX», «WEREWOLF RULEZZZ» и буквами «С» в ромбиках. Школа, как известно, — это гнездо мудрости и опора культуры, и даже гимназии — не исключение.

Первым, что я расслышала, было торжественно произнесенное слово. То, которое, ну… самое распространенное в наших широтах трехбуквенное слово. Малороссийский глагол «ховать» в повелительном наклонении. И в разных других наклонениях тоже.

— На х..!

Хмурое молчание.

— Видишь, ни фига. По х..!

Снова тишина, прерываемая вздохами.

— А если просто: х..! Ну, или — х… тебе!..

Ребятки стояли друг напротив друга, шагах примерно в пяти, величественные и строгие, как Александр Невский перед Ледовым побоищем, и по очереди с пафосом обзывали друг друга. Особенно хорош был сурово насупленный Айрапетян. Хотя впечатляла и Николаенко, страшная в своем гриме, будто ведьма из фильма для самых маленьких. (Чтоб вы знали, не все барышни, которые пользуются черной помадой и черным лаком для ногтей — готы, некоторые из них — юные оборотни. Отличить просто: наши накладывают лак узкой продольной полосочкой, «собачьим когтем».) Сперва я просто остолбенела и молча любовалась. Потом до меня дошло.

— А чего это вы тут делаете? — с любопытством спросила я. Гимназист и гимназистка вздрогнули и застеснялись, будто я застукала их за разглядыванием «XXL» или еще

какой-нибудь «Занимательной анатомии».

— А чего, — сказала Николаенко, — мы же не в здании.

Нецензурная брань в стенах гимназии запрещена категорически — не только в целях повышения культуры учащихся…

— А кто вас ругает? — поинтересовалась я. — Вас хвалить надо. За внеклассное чтение и отличное знание теории. Как это там говорится? Ключевая нецензурная трехбуквенная идиома — реликт ритуального праславянского проклятия «ты песье отродье, сукин сын», трактующееся как низведение противника до нечистого животного.

— Ну вот мы и хотели скастовать этот спелл! — с энтузиазмом подхватила Николаенко. — То есть научиться. Если волхвы это делали, значит, можно!

— Наложить заклятье, — машинально поправила я. Наталья мне уже разъяснила — с компьютерно-американским жаргончиком мы, педагоги, боремся. И сами стараемся к нему не прибегать.

— Наложить заклятье, — послушно повторила Марина. — Ведь должно быть несложно, раз они это делали быстро.

— В общем, да. Обернуть псом любого оппонента, до князя включительно, — сильный аргумент в споре, но только уложиться надо было в секунды.

— Ага, потому и слово короткое, — ухмыльнулся Айрапетян.

— Должно быть, поэтому, — согласилась я. — И очень вероятно, что слово то самое — в таких вещах предания не врут. Дело не в этом.

— А в чем? — жадно спросила Николаенко. Она так трогательно растаращила на меня глаза, что стала похожа на мою Машку. (Нет, русые дреды — это, вне всякого сомнения, круто, но надеюсь, что у Машки все-таки хватит ума не делать в мочке уха пятимиллиметровую дырку, да еще с латунным люверсом…)

— Слово-то не изменилось, но изменилось все остальное. Время, язык, нравы, словоупотребление. При волхвах это слово вместе с другими такими же было табуировано. То есть запрещено. («Мы знаем, что такое табуировано!» — с обидой заметил Айрапетян.) Эти слова были ведомы только тем, кто прошел обряд посвящения, и употреблять их можно было только в самых крайних случаях, например при угрозе жизни. А теперь?

— А теперь… его все употребляют.

— Совершенно точно, — похвалила я. — Все и всегда, начиная с детского сада. И говорят, и пишут, и печатают, — я многозначительно прищурила глаз на Маринину футболку, точнее, на самое распространенное английское слово.

— Ну, русское на одежде не печатают, — смущенно пробормотала красотка.

— Уже начали, — утешила я. — А при частом употреблении любое заклятие теряет магическую составляющую. Теперь это простое условно-неприличное слово. Ясно?

— Я-асно, — недоверчиво протянула Николаенко, — а почему тогда мат в гимназии запрещен?

— Да! — подхватил Айрапетян.

Так вам все и объясни. Я помедлила, подбирая слова.

— Потому что есть простое сквернословие и есть… ну, скажем так: виртуозная брань. Существуют люди, способные таким образом подбирать и комбинировать слова, что получается эффект, достаточно близкий к легендарному. Причем как эмоциональный, так и физиологический, и магический.

И добавила, строго взглянув в просветлевшие юные лица:

— Конечно, вы понимаете, что пытаться обнаружить эти заклятья методом проб и ошибок — все равно что подбирать тупым перебором восьмизначный код. Подобные комбинации уникальны, их надо или знать, или родиться настоящим охальником. Тут важен каждый суффикс, каждый эпитет, каждая интонация. Проклятье — дело тонкое. Иначе в Москве от собак ступить было бы некуда.

— А тогда почему мат в гимназии… — снова завел Айрапетян.

— Да потому, — значительно сказала я, — что организмы оборотней, особенно самых маленьких, чувствительны к вербальным воздействиям. И в первую очередь — к неумелым и грубым. В следующем году, на анатомии, мы с вами это обсудим подробнее, а пока просто имейте в виду: если у проклятия нет видимого эффекта, это не значит, что эффекта нет вообще. Бывает, что оборачивание, вопреки ожиданиям, и у прирожденного оборотня от этих слов нарушается. Так понятно?

Понятно, судя по вновь омрачившимся лицам. Наверняка опыты не прекратят, но это и неважно. Есть вещи, которых им все равно не достичь: должная концентрация и эмоциональный настрой. А плохие слова и в автобусе услышать можно. У нас в городе вообще экологическая обстановка скверная.

Кстати о собачках. Давеча во время урока Ламберт стоял ко мне спиной. Я не могла видеть, шевелил ли он губами, когда «страховал» этого долговязого и остальных. И не зря же он именно собак выбирает темой для первого урока. А потом гимназисты, наглядевшись на это дело, тянутся за наставником…




Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать