Жанры: Юмористическая фантастика, Социальная фантастика » Клещенко Елена » Птица над городом. Оборотни города Москвы (страница 17)


Прямо под нами детский сад. Серый брусочек здания, чахлые кустики, красно-бело-фиолетовые брызги клумб, полосатые шиферные крыши веранд, желтые квадраты песочниц, игровые площадки, стоптанные детскими ножками в белую пыль — или пустые, заросшие травой. На одной из площадок разноцветное конфетти сгребли в кучу — детишек куда-то поведут. Медные кудри и могучий загривок воспитательницы, профессионально зычный голос, хорошо слышный даже птицам в небе: «Дима! Дима! Ну-ка вылезай! Да что же это такое?!» А, вон где Дима: кепочка-шестиклинка, белая с синим, позади веранды, у стенки, кажется, специально спрятался… Опомнившись, клюю кнопку у себя перед грудью. Рядом смачно щелкает камера Рязанцева.

— Молодец, сообр-ражаешь! — похвалил он меня и снова взял курс на северо-восток. Я — за ним.

С такой высоты уже видны крыши престижных домов вдоль Ленинского проспекта, фигурка Гагарина на верхушке стелы, и еще дальше, в солнечной дымке — зелень Нескучного сада, «дом с мозгами», он же новое здание РАН. (Странное нечто на его верхушке, сверкающее самоварным золотом, действительно напоминает парадный комплект мозгов для квадратной головы. А что помещается в этих мозгах, вы знаете? Ну да, под ними — кабак, это известный факт, а вот в самих мозгах? Э-э, никто не знает. Или почти никто.) Купола Андреевского монастыря, радостный блеск реки… Но снимать вид вдаль я еще не умею, для этого надо резко повернуть вверх и очень точно поймать момент. Да и не вытянет мини-камера такое расстояние. Ладно, полюбуюсь бескорыстно.

Под нами теперь проплывали институтские улицы между Вавилова и Ленинским проспектом. Крыши уже не гудронные, а двускатные, ржаво-красные либо изумрудно-зеленые, отсвечивают матовыми гранями. Исчезли детские садики и магазинчики — сплошные заборы, купы кустов да косые тропинки через газоны к дыркам в заборах, по которым ученые ходят друг к другу в гости пить чай. Вот параллелепипед коричневого цвета, похожий на ржаную буханку, а за ним, кажется, внутренний двор…

Меня ударило в плечо, так сильно, что я едва не перекувырнулась. Я даже не поняла, откуда они взялись. Отчаянно замолотив крыльями (гадская камера!), еле успела увернуться от следующего удара: жесткий черный веер с размаху смазал меня по клюву. Две вороны атаковали нас с такой злостью, будто мы покушались на их гнездо и самых красивых в мире воронят. Опухли, что ли, какие воронята в сентябре!!! Поубиваю придурков нафиг!

Я со всей ярости заорала, призывая на помощь окрестных галок: чердаков здесь полно, должны же у меня тут быть родичи! Против воздушного боя с воронами я ничего не имею. Особенно если он правильно организован, то есть на одну ворону приходится четыре-пять галок. Иначе нечестно: у них превосходство по массе. Но Рязанцев, само собой, не мог подвергать даму опасности.

— Каа, крраа! — И тут же «перевел»: — Галочка, чер-рт с ними, уходим!

Как скажете! Инструктора надо слушаться, хотя, конечно, жаль.


— Может быть, и вправду воронят защищали — лето было долгое, иногда они по осени делают второй заход. Наверное, там, в ИМЭФе, гнездятся, на чердаке. Да кто их знает, Галочка, что у них в голове, — весело ухмыльнулся Рязанцев, наливая из кофеварочной колбы благоухающий настой в две золотые «гостевые» чашечки, похожие на цветы из папиросной бумаги. К изысканному кофе полагались простецкие сушки, маленькие и хрупкие, будто безе, — другой выпечки в доме не нашлось. Он вообще редко покупает хлеб и хлебопродукты, не любит. Чернослив в шоколаде я принесла с собой.

Мы уже слили наши фотографии в компьютер, я списала свои на флешку. Святослав Николаевич был ко мне очень добр, даже перекосяченную перспективу чуть ли не на каждом втором моем кадре комментировал деликатно: «Это вы в повороте снимали, при поворотах всегда легкий крен». Да-а, если судить по моим фотографическим достижениям, летаю я не прямо, а крупным зигзагом, примерно как наш сосед по площадке в пятницу вечером! Ни кадра без поворота.

— У них бывают приступы агрессивности. Ну вот такие они дуры, когда выпьют! Опять-таки, грачей вороны недолюбливают — так сказать, поналетели всякие в нашу Москву… Спасибо, камеры целы.

Я покивала, соглашаясь. Как хорошо известно каждому оборотню, то, что животные якобы не сходят с ума и не совершают бессмысленных действий, — кабинетная выдумка. Аппаратура цела, крылья унесли, и отлично. Охота была с хулиганьем связываться.

— Не знаю, кем-кем, а вороной не бывала. Даже и представить не могу, хау ит из ту би крау…

Рязанцев рассмеялся, я тоже. Статью под названием «Каково быть летучей мышью» несколько лет назад опубликовал в одном знаменитом журнале один зарубежный ученый (обойдемся без имен). Статья наделала шуму в научном мире. Смысл ее состоял в том, что человек может разобрать летучую мышь по косточкам и перепоночкам, выделить из нее все химические вещества, прочитать все гены, смоделировать на компьютере эхолокацию — но тонкая и неуловимая психика животного навсегда останется тайной. Потому что не дано человеку понять, как это — спать вниз головой и по отражению ультразвука находить в темноте летящего мотылька. Естественно, уважаемый автор статьи даже в шутку не предлагал спросить об этом у оборотней. Ученые в нас не верят. Кроме тех ученых, которые сами оборотни.

Кто любит книжки и фильмы про животных, тот, наверное, в курсе, что птицы могут ориентироваться с помощью магнитного поля и что магниточувствительный орган у них находится в голове. Опыты, в которых это установили, делались в 70-е годы на перелетных птицах и голубях. Так вот, одним из тех голубей был Святослав Николаевич. Работал он вместе с американской группой, что само по себе было удивительно: в те времена — совместный проект с потенциальным противником! Однако Лоуренс, тамошний его коллега (в обоих смыслах: биофизик по профессии и голубь по Облику) нажал на какие-то мощные

рычаги. Рязанцев уехал, по его собственным рассказам, легко: без шума и пыли. Ну, правда, тогда он еще не был разведен…

Честно скажу: восхищаюсь работой, которую они проделали! Это только кажется, что оборотню легко: надел магнитонепроницаемый шлем на голову, полетал, обернулся, записал впечатления… Магниточувствительный орган у меня самой есть, и польза от него огромная. (Именно поэтому в человеческом Облике я себя чувствую страшно беспомощной, не могу сориентироваться даже по нормальным, видимым приметам, не говоря о картах, — в качестве человека я законченный топографический кретин.) А спросите меня, как он работает, отвечу — не знаю как, но работает! Просто, когда я галка и хочу понять, в каком направлении лететь, мир вокруг меня… ну, типа… не то чтобы поворачивается, а как бы находит направление. В нем появляются какие-то «там» и «тут». Или же все становится неоднородным. Как рифленая поверхность или кусок алтаса, когда по нему ведешь пальцем: вдоль — гладко, а поперек — не сдвинешь. Только это не осязание, а как бы внутри меня, но и снаружи тоже. И, конечно, не на плоскостях, а вокруг, вообще. Ну, или представьте себе, что к северу становится светлее — словно там у горизонта висит второе солнце, хотя это не свет…

Понятно объясняю? Сама вижу, что просто срам, а еще журналист, художник слова. То, что они с Лоуренсом смогли отыскать рациональное зерно в этом бреде, понять, какой механизм за этим стоит, — настоящий подвиг. Ну, вообще-то голуби известные специалисты по отыскиванию зерен.

— Как у вас в лаборатории дела? — задала я самый главный вопрос. — Я имею в виду — по закрытой теме…

Обычно Святослав Николаевич после этого вопроса оживляется и в продолжении получаса рассказывает мне, как у них дела. Но в этот раз он, прежде чем ответить, потащил из кармана свою омерзительную «Приму»(где он ее берет в XXI веке?!), вытянул до половины папиросу, вздохнул и запихал ее обратно. И только потом сказал:

— Ник от нас уходит.

— Ничего себе… — Я в самом деле удивилась: от Рязанцева сотрудники не бегали, тем более из так называемой закрытой темы. — Куда?

— А пес его знает, — с ожесточением сказал Рязанцев. — Какой-то коммерческий проект, какая-то фирма… Наговорил кучу слов, крутил-крутил хвостом, а чем будет заниматься, толком не объяснил. Стыдно, наверное.

— И провались он, — не слишком политично рыкнула я. — Вы же сами говорите: если человек уходит по своей воле, оставшиеся ничего не теряют.

— Это в теории, Галочка, — вздохнул Рязанцев. Глянул на кофейную гущу в чашке и снова полез за «Примой». — Это в теории. А на практике мне надо кого-то искать на его место, у нас рук не хватает.

— Найдете!

— Ох, постараюсь.

Мой оптимизм был, мягко говоря, неоправданным, зато пессимизм Рязанцева — вполне обоснованным. Заинтересовать молодого специалиста ему было бы нетрудно, денег в обоих его проектах хватало. Обучить новичка — тоже дело не очень долгое, практически все эксперименты велись на стандартном оборудовании. Проблема только в одном: сотрудник проекта должен, во-первых, быть одним из нас, а во-вторых, иметь высшее биологическое образование в очень специальной области. Подозреваю, что всех таких людей Рязанцев знал лично. Если не всех в мире, то в Москве — наверняка.

— А если вам дипломника взять? — выдала я свежую идею. — Среди студентов, может быть…

— Искал, пока нету. В университете обе кафедры биофизики, биоинформатика, даже в медицинских вузах смотрел — нету.

— По нашей базе смотрели?

— Маруся смотрела. Такое впечатление, что вообще ни одного перевертыша с годами рождения с восьмидесятого по девяностый!

— Ну, такого быть не может! Дети-то есть…

Я попыталась припомнить детей-студентов в знакомых семьях. Настя Матвеева… Эх, бестолочь ты, Галина Евгеньевна, ничего не сделала, что собиралась, в базе пошарила — и отвлеклась. То про амебу двоечникам излагала, то по мужикам бегала! Курица без мозгов.

— Наверное, просто в биологию никто из наших не пошел.

— Наверное, — Рязанцев снова вздохнул и свирепо забычковал недокуренную папиросу прямо в полупрозрачной серединке блюдца.

Ну, Ник, попадись ты мне! Сколько же, интересно, ему посулили в этой фирме?! Свинья неблагодарная.

…После возвращения из Америки, на гребне славы, Рязанцев легко получил лабораторию под модную тему и продолжал изучать функции мозга животных, отсутствующие у людей — особенно те, что связаны с ориентировкой в пространстве. Сначала все шло хорошо, весело и интересно. А потом… сами знаете, что потом. В начале 90-х, когда российская наука подавала явные признаки смерти, их лаборатория оказалась последней в очереди на раздачу материальных благ: тут, мать-мать-мать, медицине с прикладной химией не хватает, а вы с птичками-рыбками! Полуофициальные покровители оборотней в белых халатах тоже разводили руками: душевно рады бы, да вот обстоятельства, потерпите еще полгодика, а там, может быть… Но в науке, как и везде, кто не лезет вверх, тот падает вниз. Рязанцев тогда сказал моему папе (я была еще мелкой и как собеседница не котировалась), что он отвечает за своих сотрудников, что многих из них он сам заманил в эту безденежную область, в то время как они могли бы торговать китайскими пуховиками и горя не знать, что до Бога высоко, до президента далеко, до американского — еще дальше, и он, Рязанцев, все берет на себя. Мой отец тогда здорово на него наорал.



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать