Жанры: Юмористическая фантастика, Социальная фантастика » Клещенко Елена » Птица над городом. Оборотни города Москвы (страница 45)


Нет, уж если говорить о том, что я хочу, — то хочу я сказать несколько теплых слов нашей задержанной. Желательно подкрепленных жестами. Два сапога пара: нормал, который до истерики ненавидит оборотней за то, что сам не оборотень, и крыса, который поперек горла, что она всего только крыса, а не начальник управления. Все беды в мире от зависти. Только некоторые — от жадности… И как раз тут из-за двери раздался отчаянный многоголосый лай.

В холле я застала изумительную сцену. Толстый усатый охранник, тот самый, что тыкал в меня пистолетом, стоял на подоконнике. Подоконник был узкий, помещался охранник на нем с трудом, как старый пятнадцатидюймовый монитор на школьной парте, — опасно нависая над пустотой всеми выступающими частями. Под окном прыгали и бесновались пять щенков, а Ульянка висела на Сереге, безуспешно пытаясь затормозить его целеустремленное движение. Лицо у Сереги было ледяное, глаза — круглые и яростные.

— В чем дело? — спросила я, пытаясь прицепиться к нему с другой стороны. (Не то чтобы я не догадалась…)

— Пусти, — говорил Сережка тихо, за тявканьем я с трудом его разбирала. — Я его узнал, он в интернате водителем работал. Потом уволился, гнида. И ребятки его узнали, это он их…

— Вижу, что узнали, — сказала я. — Но какой смысл ему теперь лицо бить? Он свое и так получит. Ты Валерку давно знаешь?

— Я ж хотел, чтобы вы людьми стали! — в отчаянии проорал охранник, цепляясь за оконную ручку. Мой бурый приятель молча и яростно подпрыгнул, и охранник по-гусиному поджал одну ногу. Брюки у него уже были порваны. — Людьми, а не кобелями! И не оборотнями погаными, а нормальными пацанами! Бестолочи! Ой!..

— Сережка, да отзови ты их! — попросила я. — Ребята, оставьте дядю, что с него взять. А вам… — Я уставилась на усатого и подождала, пока он меня признает. — Вам я вот что скажу: никто еще не становился человеком, убив собаку. Или, например, птицу.

На этой торжественной ноте в холл вошел Валерка. Почти вбежал. И был он теперь если не веселый, то, во всяком случае, бодрый. На ходу оглядел нашу живописную группу, отвел руку назад и, не говоря худого слова, запулил охраннику в лоб сувенирным нефритовым шариком.

Полыхнула вспышка. Рыжий кот, не устояв на задних лапах, мешком сверзился с подоконника, прямо к щенкам. Но, по-моему, до пола не долетел: рванул вверх на реактивной тяге и вцепился всеми четырьмя лапами в монстеру. Только листья хрустнули да кадка качнулась.

— Вот, — сказал оборотень в погонах — ни дать ни взять Ньютон, только что наблюдавший падение яблока на чужую голову. — Экспертиза дала положительный результат.

Ага, я почему-то так и подумала, что это была именно экспертиза.


Глава 21

Мерцая желтым язычком,

Свеча все больше оплывает.

Вот так и мы с тобой живем:

Душа горит, и тело тает.

Арсений Тарковский.



Рязанцев до самого вечера был вне зоны доступа, трубку взял только ближе к одиннадцати. Я уже и стеснялась ему звонить, Святослав Николаевич, в отличие от меня, типичный жаворонок. Но мне позарез приспичило получить консультацию по научному вопросу. Валерка, недосчитавшийся двух главных фигурантов, к консультациям был не расположен. Когда я попыталась до него докопаться, он ответил, что мое непонимание — мои проблемы и чтобы я учила матчасть. Гад такой, а еще друг молодости. Серега повез своих щенков в Удельное. Летчик Ли безвылазно засел у Валерки — смотрели фотографии с корпоративки, пытались разобраться, кого еще упустили. Наталья свинтила из школы, небось тоже поехала к Валерке, выяснять, нельзя ли ужесточить наказание лжеинспекторше: за эти дни наша бедная директриса вдобавок к своей основной нагрузке успела почти полностью подготовить отчет, запрошенный Тамарой Петровной. С другой стороны, кто объяснит мне все это лучше специалиста?

У нас железное правило: о некоторых наших делах не трепаться по телефону. Святослав Николаевич сказал, что будет рад видеть меня утром, это вполне удобно и я его совершенно не стесню.

Субботнее утро опять было солнечное, на кухонной стене лежали сетчатые зеркальные блики от окон соседнего дома. Пока Рязанцев колдовал над джезвой (кофе-машина у него сломалась), я прикидывала, как бы мне помягче сформулировать про Ника. Не выкладывать же прямо, что, мол, ваш бывший ученик, о котором вы так печалились, нанялся работать не просто в частную фирму, а в контору, занимавшуюся откровенно преступной деятельностью, отнимал Облики у честных оборотней и продавал их всякой сволочи… м-да. Похоже, это не та информация, которая поддается смягчению. Особенно если учесть обстоятельства, при которых мы с Никоновым встретились.

Волновалась я напрасно. Святослав Николаевич слушал меня не очень-то внимательно. То есть нет, внимательно, конечно. На его лице не было привычной суховатой усмешки. Зато, казалось, он с трудом сдерживается, чтобы не разулыбаться от уха до уха! Выложив наконец про Ника, я сделала паузу, но взрыва не последовало. «Жаль парня, да… но я понял уже, что он отрезанный ломоть. Его арестовали вместе с остальными, так, Галочка?.. А, в бегах. Ну вот тебе и коммерческие технологии. Ах, дурак». И потом, будто спохватившись, добавил: «Хорошо, что с вами все в порядке».

Видимо, во мне уже начала развиваться неусыпная бдительность: я перестала молоть языком и подозрительно взглянула на него. Рязанцев прихлебывал кофе… и не курил. Вот оно. Не то чтобы я скучала по этой вонище, но кофейничать без курева — настолько не в его стиле! И сигареты не катал в пальцах, и пепельницы… целых три пепельницы стояли на кухонном столе возле раковины. А пачки «Примы» на полочке возле газовой плиты, наоборот, не было. Да что же это происходит, граждане люди и оборотни? Уж не девушка ли у него? Может, она и сейчас тут, а я приперлась?..

— Так вот, Святослав Николаевич, я чего-то не понимаю. И, похоже, не понимаю я одна, все остальные в курсе. То, что они делают, — как это возможно? Я всю жизнь думала, что если ты оборотень, это навсегда, ну, кроме там какого-нибудь несчастья. (Рязанцев слушал, кивая.) И нормала нельзя сделать оборотнем, так? Ну и вот…

— Все это правильно, Галочка. Эти законы и для них писаны, и они их не нарушили. Они использовали одну штучку, известную с тридцатых годов прошлого века. Ничего существенного эти специалисты по ВНД от НКВД, как вы знаете, не открыли, но некоторые фокусы… У вас физика в институте была?

— М-м… Не будем об этом.

По физике у меня была четверка, но при научных беседах с Рязанцевым лучше сразу прикинуться блондинкой — тогда он выдаст адаптированное изложение для широкой публики, которое, возможно, удастся хотя бы частично понять.

Святослав Николаевич покосился на пепельницы. Потом извлек из кармана зажигалку и положил на стол.

— Ну хорошо… Вот, допустим, у нас огонек. — Он крутанул колесико и продемонстрировал язычок пламени. — Как вы считаете, можно его разрубить пополам? Ну вот хотя бы ножом?

— Нет.

Рязанцев кивнул и протянул мне хлебный ножик. Ну раз

настаиваете на демонстрации… Я легонько взмахнула лезвием, рассекая пламечко. На долю секунды мне показалось, что его тонкий хвостик действительно оторвался, но…

— Видите, прошло насквозь. Огонек на короткое время изменил форму, потом снова стал, каким был. Его структура определяется физическими законами, он всегда останется таким, после любого возмущения. Ну или, по крайней мере, пока не кончится газ.

— Но его можно погасить? — я начала опасаться за палец лектора.

— Погасить можно. — Рязанцев отпустил кнопку. — А если вам нужен кусочек пламени… э-э… отдельно от зажигалки, можно поджечь что-то другое.

Он взял одну из пепельниц, оторвал лоскут от газеты, валявшейся тут же на табуретке, и показал, как поджечь. Я слушала эту пироманскую притчу, кротко помалкивая: вопросы потом.

— Пламя кривоватое, коптит, но это то же самое пламя. От зажигалки взятое. И будет оно гореть, пока не сгорит. — Последний краешек бумажки обернулся черной чешуйкой и вобрал в себя лепесток огня. — Бумага, заметьте, изменилась необратимо. Теперь скажите, Галочка: поджечь можно любой предмет?

— Нет, — ответила я, от души наслаждаясь ролью бестолковой ученицы. — Нож нельзя.

— Совершенно правильно. Нож нельзя, расческу нельзя. Вернее, можно попытаться, но вони будет много. Сахар можно?

— Н-нет… нельзя, по-моему. Расплавить можно, но это ложка нужна.

— Верно, в обычных условиях нельзя. А после специальной обработки…

Говоря это, он подковырнул пальцем кубик рафинада в коробке, вытаскивая из тесного ряда, и аккуратно положил в пепельницу. Покатал туда-сюда в залежах пепла, снова взял в пальцы посеревший кубик и поднес к зажигалке:

— А после специальной обработки — можно.

Сахар послушно загорелся синеватым огоньком.

— Гореть, правда, будет недолго и тоже не особенно красиво. — Рязанцев уронил обугленную гадость в пепельницу. — При известной бестолковости, поджигая сахар, можно потушить исходный источник пламени — зажигалку. В контексте разговора лучше бы подошла свеча, но свечей у меня нету… Однако это не значит, что пламя нельзя зажечь снова. Если объект предназначен для того, чтобы гореть, и если он не испорчен необратимо, с этим проблем не будет. Вот, собственно, и все.

Святослав Николаевич убрал пепельницу со стола, потом снова взял, вытряс содержимое в помойное ведро и сунул в мойку. Я наблюдала за этим приступом чистоплотности, соображая и формулируя.

— Ага. Тогда, если пламя — это способность оборачиваться… то оборотень — это зажигалка. Или свеча. Или, скажем, огнемет, кому как Бог дал. (Рязанцев ухмыльнулся и кивнул.) Нормал — то, что можно поджечь. Или нельзя. Или можно, но в особых условиях. А Антон и компания, значит, наловчились гасить свечку, поджигая кусок сахара. Так?

— Так.

— Но на самом деле они не отнимают дар? Оборотень не перестает быть оборотнем?

— По большому счету — да. Но в то же время… Свечу ведь можно и сломать, и деформировать, так что она больше никогда не будет гореть как прежде. Утратить дар проще, чем многие думают. Как вы понимаете, масштабных экспериментов в этом направлении никто не проводил… давно никто не проводил, а тогдашних экспериментаторов судьба оборотней, лишенных дара, волновала в последнюю очередь — чтобы восстановиться, у них не было ни условий… ни времени до расстрела. По моему сугубо личному мнению, повреждения при этом относятся не столько к дару, сколько к другим отделам психики, и вы, Галочка, тому блестящее доказательство. А вот что стабильная передача дара невозможна — это бесспорно. Не удалось тогда, не удастся и теперь. Из бумажки хорошую зажигалку не сделаешь, максимум — растопку на один раз.

— А потом бумажка сгорит?

— Ну… Сахар вон почти не израсходовался, потух быстрее… хотя товарный вид потерял.

— То есть личность нормала, который примет мой Облик, или чей-нибудь еще, тоже пострадает?

— А вот это трудно сказать. К лабораторным журналам… точнее, протоколам допросов… нам так и не удалось получить полный доступ. И судя по тому, что я прочел, психическое здоровье реципиентов, этих добровольцев, которых делали оборотнями, никто специально не исследовал. Хотя есть сведения, что с головой у некоторых из них было не все ладно, но тому могла быть тысяча причин. Работа у них была, как вы догадываетесь, вредная, себя не щадили в борьбе с врагами народа… Но факт тот, что никто из них не остался оборотнем на сколь-нибудь долгое время. Неделя, максимум месяц. Некоторые отторгали Облик сразу… я потому и говорил о разных материалах. Бумага будет гореть, нож только закоптится. И еще один важный момент: с отнятия Облика до передачи, по моим прикидкам, должно пройти не более суток, максимум двух. В конденсаторах он долго не хранится.

— Ага. Значит, клиенты Антона получали Облик на время?

— Очевидно, так. Векторная нестабильная импозиция, если по-научному. Векторная — значит, в одну сторону, от человека к человеку, и отнятый Облик обратно вернуть нельзя, он должен сам возобновиться. А нестабильная — понятно почему.

Векторная нестабильная импозиция… ве-ни… комбизнес, соответственно. А я-то гадала, причем тут подметальное оборудование.

— А на какое время? То есть как долго клиент остается оборотнем?

— От клиента зависит. Скорее всего, это нельзя было узнать заранее. Но, видимо, это их устраивало.

Опять похоже на правду. Понятно, почему Ольгу и Настю не обработали сразу, а держали в этих комнатах по несколько дней. Чтобы клиент мог превратиться в кошку или птицу именно тогда, когда ему будет нужно.

Мне не очень хотелось об этом спрашивать, но и промолчать было бы глупо.

— Святослав Николаевич, а как они отнимают Облик? Что они делают для этого?

Рязанцев сочувственно поднял брови. Подлил мне остывшего кофе из джезвы.

— Вы, наверное, и сами поняли, Галочка. Это делается через страх. Но не через любой — не паника там или тревога, а то, что называется «удар по нервам». Внезапный испуг, понимаете? Вы падаете, или что-то внезапно летит в лицо, или резкий звук… Субъективно — то самое ощущение, от которого спящий просыпается. То, что прерывает сон. И то, что наяву заставит вас обернуться. Удержаться нельзя. Для птиц это падение, для кошек — возможно, тоже, или бросок в голову. Для собак, вы не поверите, — запах… Аппаратура, конечно, нужна, но сравнительно несложная. Пара электромагнитов, конденсатор, еще кое-что. Ничего экстраординарного. Главное — испуг, такого особого качества. Как током по шкуре. Может быть, видели в мультиках — у кота загудели над ухом, он из шкуры выскочил и голый остался? Вот. Весьма подходящий образ.



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать