Жанр: Иронический Детектив » Людмила Варенова » Шайка светских дам (страница 25)


Оказывается, и у этой гордой дворяночки свои комплексы. Боялась признаться, что ей уже сорок. Глупенькая. Сорок — это очень мало. Это ещё девочка. Его девочка. Симочка. Судьба все-таки у каждого есть. Он — Алексей, и она — Алешина! Выходит, судьбой назначенная. А теперь будет Померанская. Скажут, что старик сошёл с ума. Ну и пусть говорят. Он имеет право на свою долю счастья. Последняя любовь. Прямо Тютчев какой-то!

* * *

— И теперь старый мафиози тебе целыми днями читает Тютчева? — Тамара не верила своим ушам.

— Не целыми. Знаешь, он ещё кое в чём ого-го!

— А ты?

— А мне вообще-то, честно говоря, этот пыл даже как-то в тягость. Я его боюсь до ужаса. Но то, что я вляпалась и живой уже не выберусь, это ясно как божий день. Не он, так из-за него. Конец мне один.

— Подожди, не каркай.

— Томка, он был женат дважды или трижды. Кто сейчас слышал о его женах? Где они?

— Может, на Канарах, с высоких скал в океан поплевывают.

— Или в Подмосковье раков кормят…

— Сима, в принципе, всё ведь идёт так, как надо, верно? Так что подожди паниковать.

— Подожду, — Сима была непривычно покладиста. — У тебя-то как с твоим?

— Тоже как в сказке. Только сказки у нас с тобой, Симка, какие-то страшненькие, все про Змея Горыныча да про Кощея Бессмертного. Уж и не знаю, который из двух чудищ милее будет. Где девочки?

— Знаешь, Алла пропала.

— Как?!

— Ну не совсем. По ночам она дома, к телефону подходит, а вот днями где-то пропадает.

— Не где-то, а как пить дать, своего Волынова пасёт.

— Может быть. Ох, Томка, чует моё сердце, и эта допасется, как мы с тобой. Пастушки хреновы!

— Хорошо, хоть с Алибабаевной хлопот никаких. Залезет в свою щелку и сидит, как таракашечка. И не гложет её мечта об отмщении мужикам за поруганную молодость.

19. Такая профессия

Время — вещь абсолютная. Хотя, когда солнце так слепит и хочется пить, секунда кажется вечностью. Секунда — это много. Слишком много. Нужны доли секунды. Если руки партнера в заданную долю секунды не придут в заданную точку пространства — партнерша упадет.

Она все поняла. Потому что там, под куполом, секунда — это тоже целая вечность. Целую вечность он смотрел в ее глаза, после того как предал её. Она все поняла и не стала бороться. Падала обреченно, не пытаясь сгруппироваться, хотя случались и прежде падения. А может — оцепенела от его предательства. Вывих — вот максимум, что могло с ней случиться. Ерунда, легкая травма. Пропустить несколько, всего несколько выступлений, вот что требовалось. Но её лонжа — прозрачный страховочный трос — оказалась незакрепленной, и когда Ирка начала падать, лонжа не натянулась, а свободно заскользила вслед за нею. Глухой удар. Маленькое переломанное тело лежало внизу, словно игрушечное. Почему-то подумал — насмерть. Спустился и сел на барьер. Над Иркой все столпились, а он не подошел. Вот сейчас кто-то первый крикнет:

— Убийца!

Нет, никто не закричал. Не видели? Да, глаз его снизу было не видно. Глаза видела только она. Для всех остальных он просто опоздал на долю секунды. Ему дали выпить какое-то вонючее лекарство, чтобы успокоился. Выпил. Кто-то обнял его, сочувствуя. Кто-то сказал:

— Помогите ему. Он же в шоке.

В шоке? Да, он в шоке! Отличное слово — шок! Можно ничего не говорить и не объяснять.

Что так долго копается врач? Ирка жива? Как же это возможно? Что теперь будет? С кем, с кем? С ним! Она очнется и скажет:

— Это он сделал!

Что они там говорят? Позвоночник? Сломан позвоночник? Как же она теперь, она же больше не сможет работать. Ничего не сможет…

* * *

Её сравнивали с великой балериной Галиной Улановой. В ней действительно что-то этакое было. Она тоже казалась невесомой, бесплотной и трогательной, когда летала под куполами цирков всего мира. Маленький бесстрашный ангел — так о ней говорили и писали. О том, что ангел разбился, почти никто тогда так и не узнал. Просто тогда было не принято писать о неприятностях. Только о победах и достижениях эпохи развитого социализма.

Как странно: так слепит солнце и так холодно, почему? Или это вовсе не солнце?

Солнце оказалось баллоном капельницы, отразившим слепящий свет ламп. Привычная мерзость существования. Привычная мысль — опять допился до реанимации. Привычное сожаление — врачи опять спасли. Привычный озноб и мучительная жажда, и слабость. Привычная тупая боль под ребром. И такое же привычное осознание свершившегося: Ирка разбилась. Ах да, это случилось уже очень давно, больше двадцати лет назад.

С Татьяной, первой женой, ради которой и предал Ирку, работал совсем недолго. Богиня на земле и в постели, бревно в воздухе. Сколько раз был женат потом? А черт его знает.

Ирка на земле была смешная. Угловатая дикарка. Стеснялась его. И любила. От влюбленности этой глупой, неумелой еще более казалась жалкой. Раздражала. А в воздухе менялась неузнаваемо. Если б можно было акробатам не спускаться на землю… Там, наверху, нет места ничему ненастоящему. Два человека — одно сердце. За ненастоящее плата — вот эти уходящие в черноту все понявшие глаза и бесконечно скользящая лонжа.

Ушёл из цирка, не дожидаясь пенсии. Вернее, ушли. Не ждать же им было, пока, допившись, разобьется в хлам. Сам разобьется — с партнершами работать отказался, когда понял, что второй Ирки нет и быть не может. Первым открыл магазин дорогого импортного спортинвентаря. Сам не ожидал, что дело пойдет так успешно. Потом ещё открывал точки. Деньги. Не так-то трудно оказалось их заработать. Менялись жены, рождались дети.

* * *

Советская пропаганда запрещала писать о несчастьях. Примерно в то же самое время восходящая звезда экрана, упав с лошади, стала инвалидом — о ней тоже постарались как можно скорее забыть. А теперь два фильма с ее участием стали классикой, один даже получил «Оскара». Вот такая была идеология. Зато еще была жива советская медицина. Если и не лучшая в мире, то очень неплохая. В больничной палате Ирка лежала крохотная, терпеливая, храбрая. Врачи, еще по-советски ответственные и бескорыстные, твердили радостно:

— Повезло! Ходить будете! Обещаем!

— И выступать?

— А вот это — извините, нет!

Внизу на арене в тот день стояли какие-то качели. Все, что ей нужно было сделать, это сгруппироваться. Она же умела это делать! Она могла даже прийти на ноги, и тогда вообще бы ничего

не было. Ну, лодыжку бы подвернула, на худой конец! Но она не стала бороться или не смогла. Падала спиной, глядя в его глаза.

Его никто ни в чем не винил. Бывает. Такая профессия. Она тоже так говорила. А доктора не обманули — поставили ее на ноги. О том, что Ирка возвращается в труппу работать в качестве администратора, узнал от кого-то заранее. Бесился, устраивал безобразные истерики. Паниковал. И она не вернулась. Исчезла навсегда. Из-за чего пил? Странный вопрос.

* * *

Какие мерзкие визгливые голоса у этих врачих! Как отвратительно ноет под ребром, неужели нельзя дать ему обезболивающее? И как отвратительно воняют цветы на тумбочке. Как объяснить этим дурам, что он не выносит букетов. Потому что букеты — это Ирка. Её заваливали цветами, и его тоже, едва их ноги касались земли. Да прекратите же этот кошмар, эту пытку!

Как он очутился в больнице? Наверное, очередная женушка побеспокоилась… Чёрт, он даже не может вспомнить, как её зовут. Допился. Жаль, что не до конца. А может, кто-то из детей заехал не вовремя проведать папашу? Не повезло ребятишкам с папкой.

Внезапно тело больного выгнулось на постели дугой в мучительной судороге.

— Господи, да сделай же что-нибудь!!!!

* * *

— Родных у меня нет, так что правду, доктор, вам придется сказать мне.

— Ну, родных-то у вас, положим, много, голубчик мой! Если б вы знали, как они меня одолели за время вашего приступа! Правду, голубчик, скрывать мне от вас бессмысленно. Все равно ведь узнаете. Так что извольте.

— Рак?

— Он самый, голубчик. Он самый. К сожалению, уже абсолютно неоперабельный. Так что… Конечно, обезболивание мы вам обеспечим максимальное, но… В общем, времени у вас, друг мой, практически не осталось. Чему вы так улыбаетесь?

— Спасибо, доктор.

Это важно. Пройти через боль и муки. Это будет искупление. Избавление от мерзости бытия. И надо поскорее составить завещание. Конечно, детей своих он не обидит, они из-за него настрадались. Но главное — всё Ирке. Где бы она ни была, как бы у неё жизнь ни сложилась. Дурак и трус, что ничего не сделал раньше. Ничего, еще успеет провернуть пару сделок, и она станет по-настоящему богатой. Частный детектив, которого ему рекомендовали, производит хорошее впечатление — ушлый парнишка, да и не так уж это трудно — найти этого славного бескорыстного человечка, Ирку. Жаль немножко, что он уже не увидит, как удивится она и обрадуется неожиданному богатству. Интересно, как сложилась все-таки у нее жизнь? Наверное, у нее есть муж, дети. Потому что что ещё ей было делать после того, как она оставила работу? Что ещё делать женщине, если в двадцать с небольшим она оказалась на пенсии? Теперь ему не стыдно будет посмотреть в эти глаза. Потому что теперь они квиты. Он тоже упал на свои качели. Вот так. А дети — они его поймут. Они взрослые, славные и самостоятельные. Главное, чтобы Ирка простила. Отпустила грех.

Каждый человек живет в мире своих фантазий. Кому-то они служат достаточным утешением. Наверное, это правильно, когда в реальной жизни уже ничего нельзя изменить. Но иногда, может быть, прошлое лучше доверить самому прошлому? Кто знает, что лучше?

* * *

Тамара открыла для себя чудесную игру. Игра называлась «могу — не могу». Она сама её придумала. Она проходила мимо манящих витрин и говорила себе:

«Я не могу себе это позволить, я бедна, как прежде. У меня нет копейки лишней». «Позволить себе» при этом хотелось все сильнее, но она крепилась час, два, иногда целых полдня копила в себе желание. А потом говорила:

«А, черт возьми, а почему бы и нет?», и «позволяла себе» что-нибудь вроде пары колготок, за двести долларов или бельишка за пять сотен зеленых. И почти готова была от переполнявшего ее счастья кувыркаться и крутить брейк на асфальте Тверской, к вящей радости прохожих туристов. Так разнежившаяся сытая домашняя кошка, упав на спину, извивается от удовольствия на пушистом ковре близ теплой печки. У сытой кошки нет ничего общего с бездомной муркой, мерзнущей в подворотне. Тем острее чувствует мурка свое счастье, если ей посчастливилось обрести его. Или выцарапать у судьбы когтями. И Тома сама себе создавала мелкие желания и сама их тешила, потому что других желаний у нее в жизни просто не осталось. Ну, почти не осталось.

Сима томно принимала ухаживания Померанского. Алла где-то пропадала днями и ночами. Ирина тоже жила сама по себе. В общем-то, шайка сирых и убогих уже распалась.

* * *

А всё-таки у него чудесные дети. Он вовсе не заслужил таких чудесных детей. Они за него боролись все эти месяцы. Профессора, клиники, страны, медикаменты, методики, новейшая аппаратура. Все-таки современная медицина шагнула далеко вперед. В прежнее время он давно бы уже умер. Он и не предполагал, что у него такие чудесные дети. Он только, теперь понял, как сильно он их любит. Интересно, у Ирки тоже есть дети? Наверняка есть. У всех его сверстников уже взрослые дети, и это так чудесно — ты умираешь, но часть тебя останется жить на земле. Он уже привык за время болезни часами мысленно говорить с ней, с Иркой. Он придумал ей целую жизнь. В этой придуманной для нее жизни тоже было все хорошо, только Ирке вечно не хватало денег, и ему было до слез жаль, что ему не суждено увидеть, как она удивится и как обрадуется полученному от него наследству. До слез было жаль себя. Пусть только детектив поторопится и отыщет ее. Выписать этого колоритного старого китайца наверняка стоило им бешеных денег, но они и это для него сделали. В самом обычном костюме старик выглядел так, будто был облачен в желтый монашеский балахон. Или это пресловутая аура сияла вокруг него подобно нимбу христианских святых? Китаец долго молча смотрел в лицо больному мудрыми старыми глазами, утонувшими в сеточке морщин. Ни о чем не спрашивал. Ничего не осматривал. Так и сидел в молчании. Потом улыбнулся, горячей ладонью погладил больного по лицу, ласково пожал ему обе руки, покивал головой и вышел.



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать