Жанр: Фэнтези » НИЭННАХ ИЛЛЕТ » ЧЕРНАЯ КНИГА АРДЫ (страница 10)


ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ПРИКАЗАНО ЗАБЫТЬ

КТО СМЕЕТ ВИДЕТЬ. ВЕК ТЬМЫ


…Имен не осталось.

Приказано забыть.

Только следы на песке – на алмазном песке, на острых режущих осколках – кровавые следы босых ног. Но и их смыло море, но и их иссушил ветер…

Ничего.


Когда Светильники рухнули, по телу Арты прошла дрожь, словно ее разбудило прикосновение раскаленного железа. Глухо нарастая, из недр ее рванулся в небо рев; и фонтанами брызнула ее огненная кровь; и огненные языки вулканов лизнули небо. Когда Светильники рухнули, сорвались с цепи спавшие дотоле стихии. Бешеный раскаленный ветер срывал с тела Арты гнилостный покров неживой растительности, выдирал из ее недр горы, размазывал по небу тучи пепла и грязи. Когда Светильники рухнули, молнии вспороли слепое небо, и сметающий все на своем пути черный дождь обрушился навстречу рвущемуся в небо пламени. Трещины земли набухали лавой, и огненные реки ползли навстречу сорвавшимся с места водам, и темные струи пара вздымались в небо. И настала Тьма, и не стало неба, и багровые сполохи залили тяжелые низкие тучи, и иссиня-белые молнии рвали в клочья дымные облака. И не стало звуков, ибо стон Арты, бившейся в родовых муках, был таков, что его уже не воспринимало ухо. И в молчании рушились и вздымались горы, срывались пласты земли, и бились о горячие скалы новые реки. Словно незримая рука сминала мир, как глину, и лепила его заново. И в немоте встала волна, выше самых высоких гор Арды, и беззвучно прокатилась – волна воды по волнам суши… И утихла плоть Арды, и стало слышно прерывистое огненное дыхание земли.

Когда Светильники рухнули, не было света, не было тьмы, но это был миг Рождения Времени. И жизнь двинулась.

Когда Светильники рухнули, ужас сковал Могущества Арды, и в страхе страхом оградили они себя. И со дна Великого Океана, из тела Арды вырвали они клок живой плоти и создали себе мир, и имя дали ему – Аман. Отныне Эндорэ значило для них – враждебный ужас, и те, кто не отвратился от него, не были в чести у Валар…

Когда Светильники рухнули, не стало более преграды, что застила глаза не-Светом. И он, забытый, потерянный в агонизирующем мире, увидел темноту. Ему было страшно. Не было места на земле, которое оставалось бы твердым и неизменным, и он бежал, бежал, бежал, обезумев, и безумный мир, не имеющий формы и образа, метался перед его глазами, и остатки разума и сознания покидали его. И он упал – слепое и беспомощное существо, и слабый крик о помощи не был слышен в реве волн, подгоняемых бешеным радостным Оссе.

…И в немоте встала волна выше самых высоких гор Арды, и на гребне ее, как на коне, взлетел, радостно хохоча, Оссе. Долго мертвый покой мира тяжелым грузом лежал на его плечах, но он не смел ослушаться господина своего Ульмо. И теперь великой радостью наполнилось сердце его, когда увидел он, что ожил мир. И не до угроз Ульмо было ему – он почуял свою силу. Волна вознесла его над миром, и на высокой горе увидел он Крылатого Валу. Мелькор смеялся – и смеялся в ответ Оссе, проносясь на волне над Ардой. И в тот, первый День, Майя Оссе стал союзником Черному Вале.


Вода подняла его бесчувственное тело, закрутила и выбросила на высокий холм, и отхлынула вновь. И много раз перекатывалась через него вода – холодная, соленая, словно кровь, омывая его, смывая с тела грязь. Ветер мчался над ним, сгоняя с неба мглу, смывая дым вулканов, протирая черное стекло ночи. И когда открыл он глаза, на него тысячами глаз смотрела Ночь. Он не мог понять – что это, где это, почему? Это – Тьма? Это – Свет? И вдруг сказал – это и есть Свет, настоящий Свет, а не то, что паутиной оплетало Арду, источаясь из Светильников. Вечность смотрела ему в лицо, он слушал шепот звезд и называл их по именам, и, тихо мерцая, они откликались ему. Тьма несла в себе Свет бережно, словно раковина – жемчуг. Он уже сидел, запрокинув голову, и шептал непонятные слова, идущие неведомо откуда, и холодный ветер новорожденной Ночи трепал его темно-золотые длинные волосы. И именовал он Тьму – Ахэ, а звезды – Гэле, а рдяный огонь вулканов, тянущий алые руки к Ночи – Эрэ. И казалось ему, что Эрэ – не просто Огонь, а еще что-то, но что – понять не мог. И полюбил он искать слова, и давать сущему имена – новые в новом мире.

И сделал он первый шаг по земле, и увидел, что она тверда, и пошел в неведомое. Он видел и первый Рассвет, и Солнце, и Закат, и Луну; удивлялся и радовался, давал имена и пел… И думал он: «Неужели это – деяние Врага? Но ведь это прекрасно! Разве может быть так прекрасно зло? И разве Враг может творить, тем более – такое? Может, это ошибка, может, его просто не поняли? Тогда ведь надо рассказать!» Он не решался искать Мелькора сам, страшась могучего Валы, потому решил вернуться и поведать о том, что видел.


Манве и Варда радостно встретили его.

– Я думала, что ты погиб, что Мелькор погубил тебя! – ласково сказала Варда. – Я счастлива, что снова вижу тебя!

«Странно. Я же Майя, я не могу погибнуть!» – удивленно подумал он. Высокий, хрупкий, тонкий, он был похож на свечу, и темно-золотые волосы были словно пламя. Тому, кто видел его, почему-то казалось, что он быстро сгорит, хотя был он Майя, и смерть не была властна над ним. И когда пел он перед троном Короля Мира, его огромные золотые глаза лучились, словно закат Средиземья отражался в них.

Он пел о том, что видел, о том, что полюбил, и те, кто слушал его, начинали вдруг меняться в сердце своем, и что-то творилось с их зрением – сквозь яркий ровный свет неба Валинора они различали иной свет, и это был – Свет. И боязнь уходила из душ, и к Средиземью стремились сердца, и уже не таким страшным казался им Мелькор. Светилась песнь, и создавала она – мысль.

Но встал Манве, и внезапно Золотоокий увидел его перекошенное лицо и страшные глаза. Король Мира схватил Майя за плечи, и хватка его была жестче орлиных когтей. Он швырнул Золотоокого наземь и прорычал:

– Ты! Ничтожество, тварь… Как смеешь… Предался Врагу! – наверно, Манве ударил бы Золотоокого, но Варда остановила его.

– Успокойся. Он только Майя, и слаб душей. А Мелькор искушен во лжи и злых наваждениях, – ласковым был ее голос, но холодным – ее взгляд.

Манве снова сел.

– Иди, – сурово сказал он. – Пусть Ирмо колдовскими снами изгонит злые чары из души твоей. Ступай! А вы, – он обвел взглядом всех остальных, – запомните: коварен Враг, ложь его совращает и мудрейших! Но тот, – он возвысил голос, – кто поддастся искушению, будет наказан, как отступник! Запомните это!


В мягкий сумрак садов Ирмо вошел Золотоокий. Ему было горько и больно; он не мог понять – за что? Не мог поверить словам Манве: «Все это наваждение; Тьма – это зло, и за Тьмой – пустота». «Но я же видел, я видел!» – повторял он, сжимая руками голову, и слезы обиды текли по его щекам. Кто-то легко коснулся его плеча. Золотоокий обернулся – позади стоял его давний друг, ученик Ирмо. Его называли по-разному: Мастер Наваждений, Мечтатель, Выдумщик, Чародей. И все это было правдой. Он такой и был, непредсказуемый и неожиданный, какой-то мерцающий. И сейчас Золотоокий смутно видел его в сумраке садов. Только глаза – завораживающие, светло-серые, ясные. Казалось, он улыбался, но неуловимой была эта улыбка на красивом лице, смутном в тени темного облака волос. Его одежды были мягко-серыми, но в складках они мерцали бледным золотом и темной сталью. Золотоокий посмотрел на него, и в его мозгу вспыхнуло новое слово – Айо, и это слово значило все, чем был ученик Ирмо.

– Что случилось? – спросил он, и голос его был глубок и мягок.

– Мне не верят, – со вздохом, похожим на всхлип, сказал Золотоокий.

– Расскажи, – попросил Айо, и Золотоокий заговорил – с болью, с обидой, словно исповедуясь. И, когда он закончил, Айо положил ему руки на плечи и внимательно, серьезно посмотрел в глаза Золотоокого, и лицо его в этот миг стало определенным – необыкновенно красивым и чарующим.

– Это не наваждение, поверь мне. Это не наваждение. Я-то знаю, что есть наваждение, а что – истина.

– Но почему тогда?..

– Я не знаю. Надо подумать. Надо увидеть мне самому…

– Но я… – он не договорил. Айо коснулся рукой его лба и властно сказал:

– Спи.

И Золотоокий тихо опустился на землю; веки его словно налились свинцом, голова упала на плечо… Он спал.


Сказала Йаванна, горько плача:

– Неужели все, что делала я, погибло? Неужели прекрасные Дети Илуватара очнутся в пустой и страшной земле?

И встала ее ученица, по имени Весенний Лист.

– Госпожа, позволь мне посетить Сирые Земли. Я посмотрю на то, что осталось там, и расскажу тебе.

На то согласилась Йаванна, и Весенний Лист ушла во тьму.


Почва под ногами была мягкой и еще теплой; ее покрывал толстый слой извергнутого вулканами пепла. Как будто кто-то нарочно приготовил эту землю, чтобы ей, ученице Йаванны, выпала высокая честь опробовать здесь, в страшном, пустом, еще не устроенном мире свое искусство. Соблазн был велик. С одной стороны, следовало, конечно, вернуться в Валинор и рассказать о пустоте и сирости Арды, а с другой – очень хотелось сделать что-нибудь самой, пока некому запретить или указать, что делать… Очень хотелось. И она подумала – не будет большой беды, если я задержусь. Совсем немножко, никто и не заметит. Она не думала, что сейчас идет путем Черного Валы – пытается создать свое. Она не осознала, что видит. Видит там, где видеть не должна, потому, что в Средиземье – Тьма, и она знала это, а во тьме видеть невозможно. Но сейчас ей было не до того. Она слушала землю. А та ждала семян. И Весенний Лист прислушалась, и услышала голоса нерожденных растений, и радостно подумала – значит, не все погибло, когда Светильники рухнули. То, что было способно жить в новом мире – выжило. Она взяла горсть теплой, мягкой, рассыпчатой земли, и была она черной, как Тьма и, как Тьма, таила в себе жизнь. И Весенний Лист пошла по земле, пробуждая семена. Она видела Солнце и Луну, Звезды – но не удивлялась. Почему-то не удивлялась. Некогда было. Да и не могла она осознать этого – пока. А все росло, тянулось к небу, и, вместе с деревьями и травами, поднимался к небу ее взгляд. И забыла она о Валиноре, захваченная красотой живого мира.

И все же скучно было ей одной. И потому появились в мире поющие деревья и говорящие цветы, цветы, что поворачивали свои головки к Солнцу всегда, даже в пасмурный день. И были цветы, что раскрывались только ночью, не вынося Солнца, но приветствуя Луну. Были цветы, что зацветали только в избранный день, – и не каждый год случалось такое. Ночью Колдовства она шла среди светящихся зловеще-алых цветков папоротника, что были ею наделены спящей душой, способной исполнять желания. Но такое бывало лишь в избранный час. Со дна прудов всплывали серебряные кувшинки и мерно покачивались на черной воде, и она шла в венке из мерцающих водяных цветов. Она давала души растениям, и они говорили с нею. И духи живого обретали образы и летали в небе, качались на ветвях и смеялись в озерах и реках.



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать