Жанр: Фэнтези » НИЭННАХ ИЛЛЕТ » ЧЕРНАЯ КНИГА АРДЫ (страница 67)


– Странные, говорят, ты песни поешь, – сумрачно-лениво протянул Карантир. – Ну, спой нам, чтобы мы услышали сами!

Илмар запел. Все больше мрачнели лица слушавших.

– Темны твои песни.

Юноша не отвел взгляд от лица Карантира:

– Хорошо. Я спою о том, что ты знаешь лучше меня… король, – Илмар усмехнулся.

Тогда он запел об Эльфах Тьмы, и слова его были – жалящая плеть. Карантир поднялся, багровея лицом, стиснув рукоять меча.

– Я прикажу казнить тебя, – прошипел он.

Шепоток пробежал по залу. Илмар рассмеялся:

– Это легко. Я безоружен. Я не умею сражаться – как и они, потомок Финве.

Карантир скрипнул зубами, с трудом сдерживая гнев.

– И все-таки еще одну песню я спою тебе. И ты выслушаешь ее.


– …Кем же ты хочешь стать?

– Менестрелем…

– Ты, значит слагаешь песни? Спой мне что-нибудь…


– …Какой я же дурень… Придумал себе сказку: воин в сияющих доспехах… А он – совсем другой… Знаешь, я никогда не видел таких прекрасных рук, как у него…


– Вражье отродье! – Карантир выхватил меч из ножен. – Сдохни же, тварь продажная!..

И еще на мгновение успел Илмар увидеть печальные и мудрые глаза Мелькора. Он падал в ледяной свет этих глаз, падал… падал…


– Но… это же менестрель, государь… – потрясенный шепот.

Карантир стоял, закрыв глаза, всей кожей ощущая взгляды братьев: не смеют вслух осудить старшего, но смотрят почти со страхом. Волна белого гнева схлынула, но он не ощущал ни раскаянья, ни стыда, и только стиснул зубы, услышав:

– Закон гласит…

Он заговорил медленно и ровно:

– Я знаю закон. Менестрель неприкосновенен, пусть даже он мятежник, вор и убийца, пришедший сюда, дабы смущать умы и чернить род королей Нолдор. Но и Валар единожды во гневе свершили то, что чего не дозволяет суровая справедливость Великих. И Валар свидетели мне – он, предатель народа своего, Элда по крови, восхвалявший Врага пред тронами князей Нолдор, заслужил смерть. Вспомните братьев своих погибших, вспомните сожженные дома ваши, вспомните о скорби народа Нолдор и ответьте мне: найдется ли среди вас тот, кто оспорит мои слова? И если есть такой среди вас – пусть скажет он свое слово. Но пусть вспомнит прежде, кому станет говорить он; и что Финве, Король Нолдор и предок мой, пал от руки Врага; и что сын его и отец мой Феанаро был убит мерзостной тварью Моргота; и что тот, кто встал на защиту вражьего соглядатая, возвышает свой голос в защиту Врага!

Тишина. Он поднял веки, тяжелым взглядом обвел собравшихся и вытер меч полой плаща:

– Уберите эту падаль.

ПЕСНЬ. 457-465 Г.Г. ОТ ВОЗВРАЩЕНИЯ НОЛДОР В БЕЛЕРИАНД

Птица будет рваться в небо, даже если крылья сломаны. Так и мастер, даже с искалеченными руками, останется Мастером. Он еще мог творить, хоть и по-иному, но так хотелось не сотворить – сделать… Руки помнили все, но каждое прикосновение отдавалось в них болью. И все-таки он снова и снова шел – сюда, в мастерскую, заставляя себя забыть о сведенных судорогой пальцах.

Он никогда не оставлял себе своих вещей. И ту, первую свою лютню подарил одному из менестрелей. И она сгорела в огне. Он тогда поклялся больше не создавать такого – и легко было бы сдержать клятву, с такими-то руками, но – нарушил ее.

Потому, что нельзя убить музыку, живущую в твоем сердце, и так хочется, чтобы ее слышал не ты один.

Но никто еще не смог сделать инструмента, который пел бы так, как хотелось ему.

И вот теперь…

Корпус был легким и плоским, непривычной формы; узкий гриф прочерчен серебристыми нитями-лучами четырех струн. Он погладил гриф и бережно взял странный, покрытый исчерна-красным лаком инструмент в руки, заметив вдруг, как дрогнули пальцы. Он долго откладывал эту минуту – боялся, что это, новое, не станет, не сможет петь. Правая рука легла на маленькое подобие слабо изогнутого лука из темного дерева с серебристо-черной, слишком широкой для лука тетивой. Он глубоко вздохнул, прикрыл глаза и коснулся струн…

Песня была – о тех, ушедших, которые, как бы горько это ни было, быть может, были ему в чем-то дороже людей… Наверно, потому, что были – первыми. Были – его народом. Были.

…И павшие с неба звезды расцвели черными маками: лишь одного цветка не было среди них. И сбитые птицы черными звездами падали в алмазную пыль…

Он никогда не говорил об этом: что проку? боль не перестанет быть болью, а вина – виной: Бессмертным не дано забывать. Он не умел и не мог плакать по ним, но эта музыка была – как слезы: не вернуть. И ничего, кроме скорби и горькой памяти, не было в ней: ни ненависти, ни гнева. Он играл, не ощущая боли в пальцах, не ощущая ничего, растворившись в этой невероятной музыке…


…Гортхауэр замер на пороге, боясь вздохнуть или пошевелиться. Он был зачарован безумным голосом струн, колдовством песни.

А в ней была звенящая тоска по полету, по ледяному ветру высоты, по распахнутым крыльям – уже-несбыточное, не взлететь…

Он видел только это бледное, отстраненно-вдохновенное лицо в трепетном звездном мерцании – лицо творившего эти мучительно-прекрасные чары, – не чувствуя, что сердце почти останавливается. Он умирал и рождался в этой музыке, взлетавшей ввысь звездной стремительной спиралью, он терял себя – но это не было страшно, ничто уже не было страшно: пусть не выдержит сердце – только бы струна не оборвалась…


Музыка умолкла внезапно на горькой высокой ноте, и тот, кто играл, не открывая глаз, медленно опустился в кресло, бессильно уронил руки. Лицо его было смертельно-бледным, дыхание – почти неслышным, и Гортхауэру вдруг стало страшно того, что – не может остаться в живых создавший такое – ведь это то же, что создать мир… Он смотрел – и не узнавал знакомого лица. Этот человек не был ни его Учителем, ни его Властелином – он был иным, и как назвать его сейчас, Гортхауэр не знал, и даже то, что приходило в голову – шорох-шепот, звон тонких льдинок, шесть приглушенных неуловимых серебряных нот – Тэннаэлиайно, ветер-несущий-песнь-звезд-в-зрячих-ладонях – даже это было – не то. Он хотел подойти – и не мог. Хотел позвать, окликнуть – и не знал, как…


"…Я увидел сердце твое – нет печальней звезды, и пламени нет светлей…

Я увидел сердце твое – и не смею коснуться рук, ибо боль боюсь причинить Сердцу Мира…

Я увидел сердце твое – и в душе моей слов больше нет кроме тех, что сказать посмел -

Я увидел сердце твое…"


Он не видел ни крови на струнах, ни вздрагивающих от непереносимой боли искалеченных рук. Он стоял на пороге и повторял про себя: «Я увидел сердце твое…» – не осознав, в какой момент произнес это вслух.

Сидящий медленно повернулся к нему, не открывая глаз.

«Ортхэннэр…»

Кажется, он тоже не хотел говорить вслух – а может, просто не было сил; обычно они редко говорили мыслями.

«Я… здесь…»

«Ты – слышал?..»

«Я… да, прости… Я не должен был…»

Он заставил себя подойти – и опустился на каменные

плиты у ног сидящего, хотя мог сесть рядом.

«Как… ее зовут?»

Он почти неосознанно подумал – она, словно о живом существе, словно о женщине.

«Лаиэллинн».

Песнь, уводящая к звездам? – скорее, Ийэнэллинн, Боль Звезды, ставшая песней…

Тень мысли.

Мысль, похожая на бледную улыбку – в ответ.

«Она умеет и смеяться…»

Не верилось.

«…это я – не могу».

Гортхауэр опустил голову.

«Когда-то умел…»

Окровавленная рука поднялась, словно он хотел коснуться склоненной головы сидевшего у его ног Майя, – и снова бессильно упала.

«Прости».

«Тебе… наверно… надо остаться… одному…»

А хватит ли сил уйти, если…

«Не уходи, Ортхэннэр…»

И – еще два слова, почти неразличимых.


– Повелитель Воинов! – прохрипел человек и рухнул к ногам Гортхауэра. Майя вскочил, инстинктивно стиснув рукоять меча.

– Что?! Что произошло, говори?

– Артаир… и Тавьо… оба… – человек закрыл лицо руками.

Он понял без объяснений.

– Где?

– Я… покажу…


Старшего – Артаира – узнать можно было только по одежде да рыжевато-золотым волосам: удар меча рассек лицо. На лице младшего навсегда застыло выражение растерянности, боли и какой-то детской обиды; две стрелы с зеленым оперением пронзили тело – под ключицей и в сердце. Гортхауэр осторожно, словно боясь причинить боль, извлек одну из раны.

– Бараир, – ровно и страшно прозвучал его голос.

Эти двое были его учениками, и Тавьо лишь готовился принять меч воина. Когда гибнет воин – с этим можно примириться; но этот – Великая Тьма, еще совсем мальчик…

Ученик. «Недолго ты был моим учеником».

Майя поднялся, все еще сжимая в руке стрелу.

– Велль знает?

– Нет, Повелитель.

– Скажите… нет, я сам скажу ему. Потом – предводителя Орков ко мне.

Объяснять ничего не пришлось, и напрасно Майя подыскивал слова. Опустив глаза, Велль сказал с порога:

– Я знаю. Брата убили. Позволь проститься с ним.


…Когда-то их подобрали в лесу – продрогших, голодных оборвышей, испуганно смотревших на Черных Воинов. Тавьо хотел остаться с Гортхауэром – и тот позволил это, разглядев в мальчишке будущего воителя. Велль остался в Аст Ахэ – этого хотел Учитель, видевший странный и горький дар, которым наградила того судьба. Но братьям разлука оказалась не по силам. Так Велль пришел в отряд Повелителя Воинов. Стремительного, мальчишески-дерзкого Тавьо, пожалуй, любили больше, чем его молчаливого и замкнутого брата, но Гортхауэр, сам не заметив того, привязался к обоим. И теперь один был мертв, другой – сломлен горем.

Они были близнецами и ощущали себя единым целым. И оставшемуся в живых казалось – он совсем один в мире, смерть просто забыла о нем.


…К Бараиру Гортхауэр относился со своеобразным мрачноватым восхищением; пожалуй, ему даже нравился этот предводитель стоящих вне закона людей, умевший быть и безрассудно-отважным, и холодно-рассудительным. В чем-то они были похожи, а зачастую – когда дело касалось орочьих банд – становились почти союзниками. Но сейчас, во власти гнева и боли, Гортхауэр не хотел помнить об этом. Кровь за кровь? – что ж, он последует закону мести. Изгнанники мстят за смерть своих близких, и им нет дела до того, Орки или Люди перед ними; для них и те, и другие – прислужники Врага. И почему он, Гортхауэр Жестокий, должен щадить их и помнить о том, что они тоже – по-своему – сражаются за правое дело? «Прости, Учитель. Я жесток, ты знаешь. Если ты можешь смирить свое сердце и отказаться от мести, то я – нет. Ты сильнее меня – ты можешь простить. Я не прощу. Знаю, не этому ты учил. Знаю, снова скажешь – они Люди. Но разве не Люди те, кого они убивают? Мальчишка, совсем мальчишка… Он так радовался, что на него смотрят, как на равного, так хотел быть защитником – а его… Прости. Если бы они ушли – я не стал бы продолжать войну. Но сейчас – щадить не буду».

Холоднее вечных льдов голос Повелителя Воинов, неподвижно как каменное изваяние его лицо:

– Они должны умереть.

– Повинуюсь, Великий… – предводитель Орков дрожит под жестким взглядом Майя.

– Женщин и детей не трогать. Ответишь головой. – В ровном голосе – тень угрозы.

– Повинуюсь…

– Бараира взять живым. Если не удастся – принесешь его кольцо, – хрустнуло в пальцах древко стрелы с зеленым оперением. – Ты понял?

– Да, Великий.

– Иди.


Он сознавал, что сейчас им движет скорее желание оправдаться в глазах Учителя, чем милосердие; но он все же призвал к себе Эрэдена – высокого, статного, темноволосого и светлоглазого молодого человека, похожего на людей из дома Беора. Тот выслушал почтительно, потом сказал:

– Я рад, что ты говоришь так. Потому что… потому что я и без приказа постарался бы увести женщин и детей подальше от Орков. Хотя, наверное, ты знаешь, что делаешь, Повелитель, посылая в бой именно их…

Гортхауэр коротко кивнул.


…Тарн Аэлуин, чистое зеркало, созданное в те времена, когда мир не знал зла. Тарн Аэлуин, священное озеро, чьи воды некогда благословила Мелиан, владычица Дориата – так говорят Люди. Тарн Аэлуин, берега твои – последний приют Бараира и тех его воинов, что еще остались в живых.

Жены и дети их исчезли – кто знает, что с ними. Успели уйти? Мертвы? В плену? Сами они – как листья на ветру, маленький отряд отважных до безумия людей – ибо им уже нечего терять. А кольцо облавы сжимается все туже, как равнодушная рука на горле.

Его называли Горлим. Потом – Горлим Злосчастный. Он слишком любил свою жену, прекрасную Эйлинель; потому, несмотря на запрет Бараира, пробрался к опустевшему поселению, где некогда был его дом… Показалось – или действительно увидел он в окошке мерцающий свет свечи? И воображение мгновенно нарисовало ему хрупкую светлую фигурку, застывшую в ожидании, чутко вслушивающуюся в каждый шорох… Он был уже готов выкрикнуть ее имя, когда услышал невдалеке заунывный собачий вой. «Псы Моргота… Бежать отсюда скорее, скорее, чтобы отвести от нее беду, сбить со следа преследователей!» Горлим был уже уверен, что действительно видел свою жену, он не мог и не хотел верить, что она убита или в плену.

С той поры тоска совсем измучила его. Везде видел он ее, единственную; лунные блики складывались в чистый светлый образ Эйлинель, в шорохе травы слышались ее шаги, в шепоте ветра – ее голос… О, если только она жива! Он сделает все, чтобы освободить ее! Эти мысли сводили его с ума, и вот – он решился на безумный шаг…



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать