Жанр: Героическая фантастика » Юрий Никитин » Откровение (страница 30)


— Что с тобой, — буркнул Олег удивленно. — Такой прилив благочестия! Хоть сейчас в монастырь. Опять воздух колыхнул?

— Да нет, я уж боялся, что все на свете знаешь. А с таким спутником от тоски удавиться разве что. Да и всякое знание от Сатаны, всяк знает!

Ноги все труднее отрывались от земли, подошвы шаркали, как у старика. Калика остановился лишь на короткую трапезу, снова безжалостно поднял, и так навстречу заходящему солнцу, распухшему и багровому, уже небо запылало как сарацинская крепость, а они все шли, даже когда на темнеющем небе высыпали звезды. Томас стискивал зубы, молчал, калика в языческих размышлениях перепутал день с ночью, но пусть дьявол придет за его душой, если калика услышит мольбу об отдыхе!

Луна поднялась по-южному крупная, сразу залила мир серебряным светом, мертвым и призрачным, в котором все знакомое стало непривычным, пугающим, но вместе с тем загадочно красочным. Даже калика, что все так же шагает впереди, выглядит не человеком, а существом из другого мира, где живут по своим законам, странным и причудливым, но привычным для тех людей... если они люди.

Он зябко повел плечами, хотя все еще не остыл от дневного жара. Сейчас некогда, а когда все закончится, он сядет и все вспомнит, о чем говорил и что делал калика. Да и дядя Эдвин, жадный на странности мира,

вытащит подробности как клещами.

От шагающего калики внезапно упали две тени. Одна полупрозрачная, другая чернее самой ночи. Где она двигалась, там исчезало все, а потом выныривало как будто из бездны. Бесшумно носились летучие мыши, и чем дальше продвигались в ночи, тем луна становилась огромнее, а мыши пролетали как летающие кабаны, волна воздуха едва не сбивала Томаса с ног.

Он догадывался, что калика неспроста не остановился на ночь, и что с каждым шагом вторгаются в странные земли, где ночью совсем другой мир, другие звери, другие законы, и куда свет христовой веры не проник и, возможно, никогда не проникнет.

На всякий случай перекрестился, пробормотал хвалу Пречистой. Пусть летают, хоть головы себе поразбивают о его железные плечи. Все-таки ущерб нечистой силе, а христианскому воинству меньше махать топорами, когда и сюда придут с огнем, мечом и крестом.

Глава 13

За ночь дважды останавливались на отдых, поспали по очереди, а когда звезды начали блекнуть, уже шагали по утренней свежести быстро и напористо. Когда начала приближаться полоска деревьев, что растут обычно по берегам рек, Томас уже мог примерно сказать, что за река, хоть и меньше калики скитался по белу свету.

Однако, когда нетерпеливо взбежал на берег, то замер, будто наткнулся на стену. Олег поднялся неторопливо, без охоты.

Река катила волны крупные, светлые, а лучи полуночного солнца упырей и мертвых пронизывали до самого дна. Подводные камешки и снующие рыбки видны не только возле берега, но и дальше по реке. Томас, присмотревшись, готов был поклясться, что видит всю реку насквозь от берега до берега.

— Какая чистая вода, — сказал он с восторгом, что смешивался со страхом. — Так именно эта река совсем близко к царству мертвых? Невероятно...

— Придется поверить, — сказал Олег угрюмо. — Оно на том берегу.

Томасу померещилось, что на том берегу реют в клочьях грязного тумана, странные уродливые птицы.

— Наконец-то, — прошептал Томас. Сердце его застучало чаще. — Как переправимся? Вплавь или найдем лодку?

Калика спустился к самой воде. Томас шел следом, глаза не отрывались от рук калики. Олег подобрал сухой прутик, зачем-то понюхал. Томас проследил за ним настороженным взглядом, когда калика вдруг бросил в реку.

К удивлению Томаса, легчайший прутик плюхнулся как будто его сто тысяч кузнецов ковали из железа. Калика вопросительно осмотрел на Томаса. Тот хмыкнул, мало ли какое колдовство прицепил к несчастной хворостинке, подобрал другой сам, небрежно бросил. Он чувствовал легкость, это даже не прутик, а высохший стебель чертополоха, пустой внутри, наполненный воздухом... но его хворостинка пошла ко дну с такой поспешностью, будто пыталась догнать и удушить прутик калики.

— Ничего не понимаю, — пробормотал Томас.

— Жошуй, — ответил Олег.

— Что-что?

— Оглох, сэр рыцарь? Жошуй, говорю. Придется поискать мост.

Томас смотрел то на прут, что просвечивал со дна, то на калику:

— Жошуй?.. А... гм... да. Если Жошуй, то тогда конечно... Жошуй — это понятно, раз уж Жошуй... Никуда не деться. А ты уверен, что где-то есть мост?

Калика буркнул:

— Человек такая тварь, что обязательно постарается перебраться на ту сторону. Надо или не надо. Особенно, если не надо.

Томас побрел за ним следом, на бегущие волны косился недоверчиво и зло. Теперь видно, что чересчур быстро несутся, слишком легко плещутся, брызги взлетают и падают очень медленно. А потом у самого берега над водой пролетела птица, Томас понаблюдал за ней, вздрогнул, догнал калику:

— Сэр Олег! Я зрел, как легкокрылая птица, изящная, как молодая лань, изронила перышко...

— Из хвоста? — спросил калика, не оборачиваясь.

— Не из хвоста, в том все и дело! Если бы из хвоста или крыла, где перья толстые, грубые... Нет, изронила с груди, где не перья даже, а нежнейший пух. И этот пух упав на воду...

— Пошел ко дну как каменюка, — закончил калика.

— Вот-вот. Ты как это объяснишь? Или это гарпия? Я слыхивал, у тех перья вовсе из булата. Один показывал нож, клялся, что перековал из гарпячьего пера, но я засомневался, ибо враль отменный, хоть и рыцарь отважный и полных всяческих достоинств...

Калика покосился с некоторым недоумением:

— Аль запамятовал? Или я не сказал, забыл? Это ж Жошуй. Тот самый.

— Ага, — пробормотал Томас несчастливо. — Жошуй, эта река мертвых, чьи воды так легки, что не держат даже перышка... А как же нам перебраться, ежели...

Калика подумал, хлопнул себя по лбу:

— Я ж не говорил, забыл! А ты молодец, сам допер... Не выпала б тебе нелегкая в рыцари, даже в короли... бедолага... мог бы в самом деле стать каликой.

Томас проговорил сквозь зубы:

— Сэр калика, что это за нестерпимый блеск впереди?

Калика повернулся в ту сторону, куда указывал Томас. Клочья тумана разъехались как пьяные простолюдины с ярмарки, на краю видимости заблистала яркая полоска. Калика с досадой прищурился, посмотрел в кулак:

— Час от часу не легче! Это Сират.

Томас кивнул, уже не спорил:

— Сират? Тот самый, верно?.. Ну, который... Который...

— Который тонок, как паутинка, и остер, как бритва, — закончил калика. — Думаю, ты тоже догадался. По этому мосту могут перейти на ту сторону только праведники. А грешники... Только тебе чего тревожиться?

Праведнее тебя не

найти на всем белом свете! Недаром же Дева за тебя вон как хлопочет.

Томас сказал дрогнувшим голосом:

— Конечно-конечно... Но чего нам переть по такому высокому мосту? Я уверен, есть дороги и короче.

— А как же Дева? — удивился Олег.

— Что Дева, — пробормотал Томас, — по своей доброте за какую только дрянь не заступалась! Подумать противно. Даже за разбойника, который тря дня в петле провисел...

Олег развел руками:

— Ну, как скажешь, как скажешь. Я хотел как лучше. Что ж, поищем другую дорогу.

Томас спустился к самой воде, зачерпнул в обе ладони воды. Олег смотрел с интересом. Рыцарь не сушит голову над последствиями. Если жаждет пить, то пьет. А что будет дальше, пусть епископ думает, а то и его боевой конь, у того голова еще больше, никакая тиара не налезет.

Томас пил изысканно, с лучшими манерами благородных: стоя на коленях, зачерпывал обеими ладонями и хлебал из такого ковшика. Не так, как его пращур Англ, который падал у ручья на четвереньки, припадал алчущим ртом, лакал как дикий зверь, не выпуская из рук меча и щита. А тех, кто пил вот так, как его дальний потомок Томас Мальтон, велел гнать из своей дружины, как недостаточно свирепых и быстрых.

А Томас вдруг замер. Вода медленно струилась между пальцами.

— Корзина! — воскликнул он. — Корзина плывет по течению!

— Ну и что?

— А почему не тонет?

— Ну... должно быть приток впадает с водой потяжелее...

— Клянусь, я слышал... кряхтение или плач. Там ребенок!

Олег сказал тоскливо:

— Опять? Гильгамеш, Гвидон... нет, Гвидон был в бочке... Брось, сэр Томас. Эти плоды тайной любви плывут по рекам десятками тысяч. Всех не переловишь.

— Но ребенок же...

— Без нас выловят, — сказал Олег, но Томас уже вошел в воду по колено, всматривался. Вскоре из-за поворота выплыла широкая корзина. Олег недовольно смотрел, как Томас подтянул ее к себе, вытащил ребенка вместе с тряпками, корзину оставил плыть дальше, но та тут же пошла ко дну.

Когда Томас, шумно разбрызгивая воду, выбрел на берег, Олег спросил саркастически:

— Ну и что с ним делать?

— Не знаю, — ответил Томас, он неуклюже укутывал младенца в тряпки, тот негодующе дрыгал крохотными ножками. — Встретим село, отдам людям. Кто-нибудь да воспитает.

Калика буркнул:

— Чего вмешиваться? А вдруг это второй Саргон, который зальет кровью полмира?

— А вдруг второй Моисей? — отпарировал Томас. — Да и этих... основателей Рима тоже в корзинке сплавили с глаз долой... Мне дядя рассказывал, как их мать была непорочной жрицей, обряд безбрачия и невинности давала, но какой-то мерзавец обольстил... Ты чего засмущался? Не опускай глазки. Так что, если бы этих рекоплавателей не вылавливали добрые люди, кто знает в каком бы мире теперь жили?

Калика посмотрел с удивлением. Рыцарь живет не разумом, а простейшими чувствами, но иногда высказывает такое, к чему он, Олег, приходил после многовековых раздумий. Правда, рыцарь тут же забывает нечаянно найденные истины, на другой день опять дурак дураком, а еще не простым, а меднолобым, что еще дальше круглого, стоеросового, непуганого. Но все-таки в таких озарениях что-то есть...

Он снова с горечью ощутил себя чужим в этом мире, где и людьми, как животными, правят чувства. А он, единственный, пытается строить все по уму, по разуму, исходит из правила, что дважды два должно равняться

четырем и днем и вечером, зимой и летом, в дождь и вьюгу, и даже тогда, когда у тебя трещит голова, когда изменила любимая женщина, когда вокруг только гады и сволочи...

Томас пошел вдоль берега, спотыкался, ибо заглядывал в личико ребенка. Тот плакал тише, крохотной ручонкой пытался ухватить рыцаря за железную грудь. Олег потащился сзади, в затылке стало холодно. Не оглядывался, но жестокий взгляд чувствовал всей кожей, сердце застучало чаще, кровь вскипела, но не для драки, драк не любил и избегал всегда, просто при виде опасности мысли бегут как испуганные олени, мечутся как искры в костре, и в такие минуты успеваешь передумать больше, чем за предыдущие дни...

Томас со смесью негодования и жалости подумал, что отшельник слишком много видел жестокости, крови, бессмысленной гибели не то, что невинных детей, целых народов, потому сердце покрылось корой потолще, чем на старом дубе, что растет в их старом саду во дворе родового замка.

— А как орет, — сказал он с неудовольствием. — Томас, дай ему что-нибудь.

— Что?

— Ну хоть покажи. Козу сделай...

Томас сделал пальцами козу, ребенок заревел громче. Томас сердито посмотрел на калику, но смолчал. Сам дурак, что послушал. Откуда тому в пещерах знать как обращаться с детьми? Морда такая равнодушная, идет и света не видит, весь не то в возвышенных мыслях, не то вовсе где-то в другом мире...

Он сглотнул комок в горле. Калика и так делает для него столько, что скажи кому — не поверят, а если поверят, то заподозрят невесть что. Так просто даже благороднейший из рыцарей не пойдет в страшную и жуткую преисподнюю.

— Сэр калика, — сказал он торопливо, — Олег! Я же вижу, как тебе трудно. Ты скажи как, я сам опущусь в преисподнюю! А тебе надо искать эту... великую Истину.

Калика сгорбился еще больше. Глаза ввалились, а голос сел, стал хриплый от душевной муки:

— Сэр Томас... Я просто не хочу в прошлое.

Томас вскинул брови, ребенок беспокойно кряхтел и хватал его за железо.

— Как это?

— Сейчас другой мир, сэр Томас. Я счастлив... или почти счастлив. Чудеса исчезают, вместо колдунов все больше шарлатаны. Мир — наконец-то! — предсказуем, вычисляем, понятен. Почти предсказуем. Еще сотня-другая лет... ну, тысячонка-две, пусть даже три-пять, и о колдовстве забудут. А прошлый мир темен... Не в том смысле, что солнце не блистало. Еще как блистало, но по земле бродили чудовища, маги делили мир, герои истребляли друг друга чаще, чем драконов, сын убивал родителей, брат жил с сестрой, мать спала со взрослыми сыновьями и рожала от них детей, правая рука человека не знала, что делает левая, потому что жили не разумом, а чувствами. Да не так, как ты, а сиеминутными. Простыми! Как у червя или хищного зверя, что одно и то же. Тот мир загнан вглубь, но он жив, напоминает в жутких снах о своей мощи.



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать