Жанр: Современная Проза » Джон Ирвинг » Человек воды (страница 32)


Затем он увидит письмо. Он пощупает, не вложен ли чек, и тогда моя мать скажет:

— О нет, дорогой. Это из Айова-Сити. Это не от пациента, это от Фреда, да?

Мой отец снимет пиджак, развяжет галстук, пройдет к застеленной террасе и скажет что-нибудь насчет уровня прилива, как если бы это могло каким-то мистическим образом повлиять на то, куда он сядет. Такого никогда не случается.

Он усядется на тот же самый красный кожаный трон, придавит пятками ту же самую скамеечку, понюхает свой скотч, после чего примется читать письмо Бигги.

Если оно ушло с вчерашней вечерней почтой, то сегодня дойдет, как минимум, до Чикаго, если не до Кливленда, а завтра — до Бостона, и тогда завтра к вечеру или послезавтра — до Огромной Кабаньей Головы.

А тем временем, Коут, будь так добр, сходи, пожалуйста, в свою темную комнату и отпечатай для меня две пустые фотографии: одну — белую-белую, вторую — черную-черную; одну — надежду, вторую — смерть. И пошли мне обе. Я верну тебе ту, которая не соответствует моему состоянию.

Желаю тебе, Коут, нескончаемого разнообразия

Надежды и Свободы

от Страха Смерти.

Привет.

Богус».

* * *

Представляю себе нашего дорогого Коута у дождливого моря, его непокорные волосы треплет северо-восточный ветер. Коута, бормочущего одну из старых молитв «за тех, кто в море», вызванную моим письмом; на заднем плане позади него виднеется пустой дом Пиллсбери с длинными анфиладами комнат для его одинокой свободы.

Я помню конец того курьезного лета, когда мы перебрались в лодочный домик с его двухъярусными кроватями.

— Верх или низ, Бигги?

— Полезай наверх…

А Коут, после того как все семейство Пиллсбери уехало домой на осенний период, Коут наслаждался свободой в Большом Доме.

Но вот однажды один из младших отпрысков Пиллсбери позвонил ему:

— Моя мать уехала, Коут?

— Совершенно верно, Бобби.

— И тетушки Рут тоже не будет, да?

— И снова вы угадали, сэр.

— Послушай, Коут, полагаю, ты уже перебрался в Большой Дом. Я не хочу тебя тревожить, поэтому мы поселимся в лодочном домике.

— Кто это «мы», Бобби?

— Моя подруга и я, Коут. Но я предпочел бы, чтобы ты сказал отцу, что я провел выходные один.

— Прости, Бобби, но в лодочном домике живут люди. Мои друзья. Однако пару спален в Большом Доме можно было бы легко…

— Хватит и одной спальни, Коут. С двойной кроватью…

В бильярдной, пока Бигги помогала Кольму развести огонь, Коут и я сгребали шары.

— Теперь, когда кое-то из пиллсберских отпрысков достиг полового созревания, — грустно заметил Коут, — у меня вряд ли получится провести осень спокойно. Они так и будут притаскивать сюда на выходные своих подстилок. Правда, после ноября для них здесь станет слишком холодно.

Большой особняк по-прежнему непрерывно обогревался углем, дровяными печами и каминами. Коут больше всего любил зиму, когда он хозяйничал в доме один, возясь целый день с дровами и углем, сгребая по вечерам в кучи жар, чтобы не дать замерзнуть химическим реактивам в фотолаборатории. После ужина Коут вместе с Кольмом трудился над серией снимков, на которых Кольм сокрушает морских моллюсков и рачков на пристани; Кольм, давящий эту живность резиновыми подошвами своих ботинок и разбивающий ее на мелкие осколки куском раковины; Кольм, требующий нового рачка.

В темной комнате Кольм не желал говорить — он просто наблюдал, как из наполненной химическим раствором ванночки появляется его изображение. Он ничуть не был поражен своим возникновением из-под воды; он принял это чудо как должное; он куда больше обрадовался еще одной возможности разделаться с рачками.

К тому же Коут печатал фотографии с двойного негатива: на одном — Кольм на пристани, на втором — только пристань в том же ракурсе. Рамка немного вышла из фокуса по краям, и, поскольку две пристани не совсем совпадают, создается впечатление, будто Кольм на пристани и, одновременно, под ней; деревянная текстура наложилась на его лицо и руки, его тело легло на дощатый настил. И все же он сидит. (Как? В пространстве?) Я был поражен полученным результатом, хотя полностью разделял неодобрение Бигги по поводу этого снимка: малыш, с наложенными поверх него досками, выглядит странно мертвым. Мы объяснили Коуту, в какую паранойю впадают родители по поводу своих детей. Коут показал фотографию Кольму, но тот отнесся к ней с полным равнодушием, поскольку там отсутствовало четкое изображение рачка.

Девушка, привезенная «домой» на выходные Бобби Пиллсбери, оказалась «почти художницей».

— Нелл — художница, — объявил нам Бобби. Семнадцатилетняя Нелл пояснила:

— В общем, я тружусь в этой области.

— Еще моркови, Нелл? — предложил Коут.

— Какое одиночество на этой фотографии, — заметила она, обращаясь к Коуту; она все еще разглядывала фотографию Кольма с лицом под досками.

— Я имею в виду это место… зимой… должно быть, оно как нельзя лучше соответствует вашему видению?

Коут медленно жевал, сознавая, что девушка попала в точку.

— Моему видению?

— Да, очень точно, — кивнула Нелл, — вы ведь понимаете, о чем я говорю. Ваше, так сказать, видение мира…

— Я вовсе не одинок, — возразил Коут.

— Еще как, Коут, — вмешалась Бигги.

Кольм — настоящий Кольм, без всякого дощатого наложения — разлил свое молоко. Бигги взяла его к себе на колени и позволила потрогать свою грудь. Бобби Пиллсбери, сидевший рядом с ней, сразу запал на Бигги.

— Для Коута это весьма нетипичная фотография, — пояснил я Нелл. — Крайне редко образ получается у него настолько буквальным, к тому же он почти

никогда не использует такого явного двойного наложения.

— Можно мне посмотреть что-нибудь еще из ваших работ? — спросила Нелл.

— Конечно, — кивнул Коут, — если только я найду их.

— Почему бы Богусу просто не рассказать о них, — заметила Бигги.

— Помолчи, Бигг, — сказал я, и она засмеялась.

— Я работаю над небольшой серией рассказов, — объявил вдруг Бобби Пиллсбери.

Я взял Кольма у Бигги и, поставив его на стол, указал на Коута.

— Иди к Коуту, Кольм, — сказал я. — Иди… — И Кольм радостно потопал, безжалостно наступая прямо в салат и избегая риса.

— Богус!.. — запротестовала Бигги, но Коут поднялся на другом конце стола, его руки потянулись к Кольму, маня его через мидии и початки кукурузы.

— Иди к Коуту, — позвал он. — Иди, иди. Хотите посмотреть другие фотографии? Тогда пойдемте…

Кольм шагнул через корзинку с хлебом, и Коут, подхватив и закружив ребенка, понес его к фотолаборатории. Девушка по имени Нелл послушно направилась за ним.

А Бобби Пиллсбери наблюдал за тем, как Бигги отодвинула от стола свой стул.

— Позвольте мне помочь вам убрать посуду? — сказал он ей.

Я ехидно ущипнул Бигги под столом; а Бобби подумал, будто ее румянец вызван его вниманием. Он принялся неуклюже сметать со стола посуду, а я ретировался в фотолабораторию, желая понаблюдать за ослеплением подружки Бобби. Оставляя Бигги наедине с ее неловким воздыхателем, я успел заметить насмешливо-зазывный взгляд, который она бросила в его сторону.

Но позже, на наших полках в лодочном домике, когда Коут уснул вместе с Кольмом в хозяйской спальне Большого Дома, а Бобби и его юная подружка Нелл помирились (или не помирились), Бигги отругала меня.

— Он очень милый юноша, Богус, — заявила она. — Но ты не должен был оставлять нас наедине.

— Бигги, неужели ты хочешь сказать, что вы по-быстрому перепихнулись на кухне?

— О, заткнись! — Она сердито заскрипела кроватью.

— Неужели он и вправду пытался это сделать, Биг? — не отставал я.

— Послушай, — холодно сказала она, — ты же знаешь, что ничего такого не было. Просто ты поставил парня в неловкое положение.

— Прости, Биг. Я хотел лишь подурачиться…

— Должна признаться, я была польщена, — улыбнулась она и затем надолго замолчала. — Я хочу сказать, что это было очень приятно, — добавила она. — Он такой симпатичный парень, и он вправду хотел меня.

— Ты удивлена?

— А ты нет? — спросила она. — Кажется, тебя я интересую значительно меньше.

— О, Бигги…

— Ну хорошо, я не права, — сказала она. — Должно быть, ты больше интересуешься теми, кто обращает на меня внимание, Богус, и не препятствуешь этому.

— Бигги, это всего лишь дурацкий вечер. Погляди на Коута и эту девушку…

— На эту безмозглую потаскушку?..

— Бигги! Она еще ребенок!..

— Коут твой единственный друг, который мне нравится.

— Очень хорошо, — сказал я. — Я тоже очень люблю Коута.

— Богус, я могла бы жить так всегда. А ты? — Как Коут?

— Да.

— Нет, Биг.

— Почему? Я задумался.

— Потому что у него ничего нет? — спросила Бигги, но это было ерундой, поскольку для меня это также не имело значения. — Потому что ему не нужен никто другой? — продолжила она свою мысль. — Потому что он живет у океана круглый год? — «Это тоже не имеет отношения к тому, о чем мы говорим», — подумал я. — Потому что он так много вкладывает в свои фотографии, и ему не нужно ничего вкладывать в свою жизнь?

Эта Бигги — настоящее шило. Я сделал вид, что не заметил вопроса.

— Значит, ты могла бы жить здесь с Коутом, Биг? — спросил я ее, и она долго не отвечала.

— Я сказала, что могла бы жить так, — вымолвила она наконец. — Но не с Коутом. С тобой. Но так, как живет Коут.

— Я не умею ни с чем справляться, — заметил я. — И вряд ли из меня вышел бы хороший управляющий. Пожалуй, я даже не смог бы заменить пробку в таком запутанном и большом доме, как этот…

— Я не это имела в виду, — возразила Бигги. — Я имела в виду, что если бы ты был таким же спокойным, как Коут… Понимаешь, умиротворенным?

Я понимал.

Утром из окошка нашего лодочного домика мы наблюдали с нижней полки Бигги за Коутом и Коль-мом. Коут вел Кольма на разведку по освобожденной отливом прибрежной полосе, неся с собой фотоаппарат и джутовый мешок из-под картофеля для сбора оставленных в тине морских даров.

За завтраком в Большом Доме Бигги подала молчаливому Бобби Пиллсбери, раздраженной Нелл, Коуту и Кольму блины с черникой, вызвав тем самым всеобщее оживление. Содержимое картофельного мешка предназначалось для того, чтобы развлечь всех нас: острая, как лезвие, раковина моллюска, хвост ската, прозрачный, тонкий, как бумага, скелет какого-то животного, мертвая чайка, оторванная головка крачки с ярким клювом и нижняя челюстная кость, принадлежавшая тюленю, овце или человеку.

После завтрака Коут инсценировал на наших тарелках настоящее побоище и заснял эти остатки пиршества каннибалов. Хотя, казалось, интерес Нелл к фотографиям Коута уже поугас, я наблюдал, как она не сводила глаз с него, когда он преспокойно расставлял столовые приборы. Кольм, видимо, решил, что Коут занят чем-то вроде детской игры.



Ознакомительный фрагмент книги закончился.
Чтобы прочитать или скачать всю книгу
перейдите на сайт партнера.

Перейти и скачать